— Я не хочу этого слышать, ни слова больше!

Как хищный зверь, Рейн прыжком соскочил с табурета и преградил ей дорогу.

— Ты должна выслушать меня.

— Не хочу. Нет. — Микаэла была не в состоянии вынести рассказ о смерти любимой им женщины, все эти подробности, которые можно поставить ему в вину.

Он схватил ее за плечи, удерживая на месте.

— Посмотри на меня. — В его голосе не было гнева, только страдание. — Я вот так же держал ее и требовал, чтобы она ехала на очень важный для меня прием. Саари отказалась, и я так резко отпустил ее, что она упала. Я не оглянулся, не видел ее боли, чувствовал только свою. — Он повел Микаэлу к столу, они сели рядом, но он не отпускал ее руку, будто хватался за веревку, не дававшую ему утонуть. — Я стоял в танцевальном зале, готовился заключить новые контракты, но вдруг понял, что был с ней слишком груб. Она впервые покинула остров, и душа ее по-прежнему невинна.

Микаэла подумала, что никогда еще не видела подобного раскаяния.

— Я вернулся домой и нашел ее с перерезанным горлом. Микаэла ахнула:

— Тебе не обязательно… — начала она.

— Нет, я должен сказать все. Обняв жену, я плакал как ребенок. Плакал из-за своей лжи, из-за своего желания иметь столько денег, чтобы никто не посмел интересоваться моим прошлым. Я без всякой подготовки швырнул ее в этот мир.

— Ты не виноват, что она покончила с собой, — всхлипнула Микаэла.

— Разве ты не понимаешь? Она до того обезумела, что нанесла себе рану глубиной в пять дюймов. Саари хотела не умереть, а наказать себя. Именно я подтолкнул ее к этому.

— Нет! Ты не мог предвидеть ее реакции. Это она придавала такое значение положению в обществе, она сама приставила себе к горлу нож. Ты не должен брать на себя бремя ее выбора, Рейн.

Сочувствие Микаэлы глубоко тронуло его.

— Я тоже был наказан. Месяцы тюрьмы ничто по сравнению с тем, что мне пришлось смотреть в глаза ее отцу, рассказать ему о смерти дочери и о том, почему это случилось. Прислуга в страхе разбежалась, однако Рэнсом нашел свидетеля, который подтвердил мою невиновность до того, как меня успели повесить. Но публике этого было недостаточно.

«Ему на это наплевать», — подумала Микаэла. Неписаные правила и внешние приличия отняли у него жену, теперь ему безразлично, что скажут или подумают в обществе. На нем клеймо, поэтому он держится от приличных женщин на расстоянии, чтобы их не коснулись домыслы по поводу гибели его жены. Так благородно, так мужественно. Однако Микаэлу злило, что Рейн обрек себя на одинокую жизнь и что она была среди тех, кто вынуждал его прятаться от людей. Но сегодня Рейн открыл ей душу, а это для него еще большие мучения.

— Прости меня, — тихо сказала она.

— За что?

— За то, что, как все, верила, что ты мог отнять жизнь у нее, отнять жизнь у Кэтрин.

— И возможно, убить тебя?

— Нет, этого я никогда не боялась.

— Лгунья.