— Я не могу, — хриплым голосом произнесла она и… заплакала.

Как сказал оператор Валерка Братищев, и Алена была с ним совершенно согласна, интервью с мэром Новоладожска накрылось медным тазом. По независящим от администрации причинам. Но жалеть об этом не пришлось. Группе Калязиной посчастливилось снять гораздо более интересный материал. Правда, слово «посчастливилось» по отношению к происходящему было не совсем уместно. «Тивишники» рисковали не только аппаратурой, но и головами. Впрочем, потом, когда кошмар кончился, Алена удивленно, хотя и не без гордости подумала, что съемочная группа в эти страшные минуты была поистине на высоте профессионализма.

С такими людьми и на войну не страшно отправиться. Их смелость граничила с безрассудством. Потому что стоять под пулями (кто знал, холостые или настоящие выстрелы прозвучали на площади?) в полный рост человек разумный просто не в состоянии. Но они стояли. Валерка — на крыше автобуса, крепко держа в руках работающую камеру, редактор Мила — на земле, щуря близорукие глаза, а сама Алена… Алена только потом поняла, что она не только стояла, но еще и команды отдавала Валерке, какой план в ту или иную секунду брать. И на Милу кричала, чтобы та в машине укрылась, и шоферу Георгию приказала мотор завести на случай, если придется прорываться. Хотя еще через несколько мгновений стало понятно, что прорваться сквозь плотный ряд военных машин не удастся. Еще через несколько секунд она заметила бегущих к ним военных, велела Валерке вынуть кассету, поймала ее на лету, протянула Миле, а Миловская молниеносно, словно всю жизнь проделывала такие фокусы, сунула ее куда-то в недра своей просторной одежды и приняла вызывающую позу.

Парни в камуфляже приблизились. Камеру отняли, группу попросили сесть в автобус, приставили охрану. Но обыскивать немолодую и тучную Миловскую все же не решились. На высоте оказался и Валерка, когда бравый служака, поманипулировав с камерой, тоном шефа гестапо ласково спросил: «Где кассета, мальчик?» «Мальчик» выпучил глаза, потом виновато взглянул на Алену и быстро затараторил: «Простите, Алена Ивановна! Я заряжал, честное слово, заряжал! Не знаю, куда она подевалась! Вот черт! Такие кадры!» Алена подхватила игру, прошипела: «Ты что же, пустую камеру крутил?», а потом во весь голос высказалась с изрядным количеством эпитетов, что она думает о сопливых мальчишках, которые безо всяких на то оснований лезут в операторы. Вояки не только позволили повесить лапшу на уши, но и проглотили ее.

А потом был разговор с мэром, который, как оказалось, со слов простодушной секретарши Недолицымова Нюси, вместе со своими ближайшими сподвижниками и охраной отсиживался в подвальных помещениях, оборудованных по последнему слову техники на случай ядерной катастрофы. Алена знала, что такие помещения имеются в любом здании администраций крупных городов, но никак не предполагала, что Новоладожск в этом вопросе ничем от этих городов не отличается.

Мэр Недолицымов, к которому несколько часов назад народ высказывал свою любовь, был бледен, испуган и предупредительно вежлив. Руки он почему-то держал на своем сильно выпиравшем над брючным ремнем животе, словно беременная женщина, пытающаяся таким способом оградить будущее чадо от бед. «У каждого человека есть самое дорогое в жизни», — подумала Алена, глядя на живот и толстые руки мэра.

Кроме хозяина в кабинете находился двухметровый богатырь с квадратной челюстью и маленькими колючими глазками, которого Недолицымов представил Алене небрежно, сквозь зубы: «Полковник Сорокин». Сорокин не счел нужным встать, равнодушно и даже с каким-то пренебрежением к гостье кивнул.