|
Закусив нижнюю губку, чуть удерживая слезы, Лизавета Зиновьевна за матерью пошла. — Да,— продолжал Смолокуров,— этот тюлень теперича самое последнее дело. Не рад, что и польстился на такую дрянь — всего только третий год стал им займоваться... Смолоду у меня не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь, что от этого от самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в море потоп... В соседней горнице стук послышался. Чайную чашку выронила из рук Дарья Сергевна, и та разбилась вдребезги. — Колотите больше,— усмехнулся Марко Данилыч.— Это, говорят, на счастье. Ни слова не ответила Дарья Сергевна. — Уж как мне противен был этот тюлень,— продолжал свое Смолокуров.— Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него... Орошин, дуй его горой, соблазнил... Смутил, пес... И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай оно совсем!.. Убытки одни... Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет. — Отчего ж это так? — спросил Зиновий Алексеич. — Новый тариф!..— с досадой ответил Марко Данилыч. — Какое ж в новом тарифе может быть касательство до тюленьего жира? Не из чужих краев его везут; свое добро, российское. — Свое—то свое, да ведь не с кашей его есть,— молвил Марко Данилыч.— На ситцевы фабрики жир—от идет, в краску, а с этим тарифом,— чтоб тем, кто писал его, ни дна, ни покрышки,— того и гляди, что наполовину фабрик закроется. К тому ж ноне и хлопку что—то мало в Петербург привезли, а это тюленьему жиру тоже большая вреда... Потому, куда ж его денешь, как не на ситцевы фабрики? На мыло думаешь?.. Так немца какого—то, пес его знает, бес угораздил какую—то кислоту олеинову выдумать... От стеариновых свечей остается; на выброс бы ее следовало, а немцы, бесовы дети, мыло стали из нее варить. А допрежь тюлений жир на мыло много требовался. От эвтих от самых причин в нонешнем году его и подкузьмило. Того и гляди, весь на руках останется... Понял? В коммерции—то ведь каждая вещь одна за другую цепляется, одна другой держится. Все едино, что часы,— попорть одно колесико, все станут. — Да, поди—ка вот тут! — думчиво молвил Доронин. — Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни коснись,— продолжал Смолокуров.— Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? "Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело хоть брось". Как так? — спрашиваю. "Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату — хоть голову в петлю клади". — Какое же касательство может быть Китаю до сундучников? — с удивленьем и почти с недоверьем, спросил Зиновий Алексеич.— Пущай бы их там себе воевали на здоровье, нам—то какое тут дело? — То—то вот и есть...— молвил Смолокуров.— Вот оно что означает коммерция—то. Сундуки—то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем народам, что китайцу подвластны. |
