|
. А! чего еще тебе?.. Теперь при его несчастье кто из нашего благочестия руку помощи ему протянет? Кто из беды выручит? А нечестивцы себе на уме, им бы только барыш взять, а упадшего поднять — не их дело!.. Да... Ну что бы ему с кем из нашего брата посоветоваться? Добрым словом не оставили бы... То—то и есть: молодые—то люди, что новы горшки,— то и дело бьются, а наш—от старый горшок, хоть берестой повит, да три века живет. Молоды опенки, да черви в них, а стар дуб, да корень свеж... А вы, сударь Петр Степаныч, к стариковским—то речам поприслушайтесь, да, ежели вздумаете что затевать, с бывалыми людьми посоветуйтесь — не пришлось бы после плакать, как вот теперь Меркулову... — Сами знаете, Марко Данилыч, что не падок я на новости. Дело, дедами насиженное, и то дай бог вести,— молвил Самоквасов. — Ну, рыбну—то часть я бы вам советовал,— возразил Марко Данилыч.— Очень бы даже не мешало ее испробовать... У вас же нашлись бы люди, что на первях помогли бы советом... Вы ведь не Меркулов, шалопайства за вами, кажись, не видится, опять же и в благочестии не шатаетесь... Оттого, что бы там по вашим делам ни случилось, ото всех наших во всякое время скорая вам будет помощь... В каку ямину ни попадете — на руках, батюшка, вытащим, потому что от старой веры не отшатываетесь. Будьте в том уповательны — только по греховным стопам не ходите... Только это одно. — Нет, уж от рыбного—то дела увольте, Марко Данилыч,— весело смеясь, сказал Петр Самоквасов.— Гривна в кармане дороже рубля за морем. — Молод телом, а старенек, видно, делом,— кивнув на Петра Степаныча, заметил Зиновий Алексеич, напрасно стараясь вызвать улыбку на затуманившемся лице своем. — Что ж? За это хвалю,— молвил Марко Данилыч,— но все—таки,— прибавил, обращаясь к Самоквасову,— по рыбной—то части попробовать бы вам. Рыба не тюлень... На ней завсегда барыши... — Нет уж, Марко Данилыч, какие б миллионы на рыбе ни нажить, а все—таки я буду не согласен,— с беззаботной улыбкой ответил Самоквасов. — Напрасно,— слегка хмурясь, сказал Марко Данилыч и свел разговор на другое. — А что, Зиновий Алексеич, возил ли хозяюшку с дочками на ярманку? — спросил он у Доронина. — Показал маленько,— отозвался Зиновий Алексеич.— Всю, почитай, объехали: на Сибирской (Сибирская пристань на Волге, где, между прочим, разгружаются чаи.) были, Пароходную смотрели, под Главным домом раз пяток гуляли, музыку там слушали, по бульвару и по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую, в мечеть не попали, женский пол, видишь, туда не пущают, да и смотреть—то нечего там, одни голы стены... В городу — на Откосе гуляли, с Гребешка на ярманку смотрели, по Волге катались. — Ишь как разгулялись! — молвил Марко Данилыч.— А в театрах? — Нет еще, а грешным делом сбираюсь,— отвечал Доронин.— Стоющие люди заверяют, что, хоша там и бесу служат, а бесчиния нет, и девицам, слышь, быть там не зазорно... Думаю повеселить дочек—то, свожу когда—нибудь... Поедем—ка вместе, Марко Данилыч! — Со всяким моим удовольствием,— отвечал Смолокуров. |
