|
.. Умно, неча сказать... Променял шило на свайку... Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит. — А как по—твоему? Можно поправить его дела? — спросил Зиновий Алексеич. — Умненько надо вперед поступать, тем только и можно их поправить,— ответил Марко Данилыч.— Завсегда так надо делать, чтобы каждого сорта товар хоть по сколько—нибудь, хоть по самой малости налицо был. На одном принял убыток, на другом вернешь его... Понял?.. А он ни с того ни с сего весь капитал ухнул в тюленя!.. Ну, не дурова ли голова?.. Сядет теперь малый на бобах, беспременно сядет... А капитал—от у родителя был изрядный, тысяч ста полтора, надо полагать. Много ль сыновей—то после Федора Меркулыча осталось? — Один всего только и есть,— ответил Доронин.— Сестра еще была, да та еще при жизни родителя выделена. Матери нет... Так ему проторговаться, говоришь? — Не миновать,— молвил Марко Данилыч.— Говорю тебе: нет на тюленя покупателей и вперед не предвидится. Пуще прежнего насупился Зиновий Алексеич. — Неужто ж дело его совсем непоправное? — после долгого молчанья спросил Доронин. — Как тебе сказать?..— молвил Марко Данилыч.— Бывает, и курица петухом поет, бывает, и свинья кашлит... Может, чудом каким и найдет покупателей... Только навряд... Да у тебя векселя, что ли, на него есть? — Какие векселя!— отозвался Зиновий Алексеич. — Так что ж тебе сухотиться?.. Сам кашу заварил, сам и расхлебывай,— сказал Смолокуров. — Парня—то было жаль. Парень—от хорош больно,— с сердечным участьем промолвил Доронин. — Какое хорош! — с досадой сказал Марко Данилыч.— Как есть шалыган, повеса... С еретиками съякшался, с колонистами!.. — С покойным его родителем мы больше тридцати годов хлеб—соль важивали, в приятельстве были...— продолжал Зиновий Алексеич.— На моих глазах Никитушка и вырос. Жалко тоже!... А уж добрый какой да разумный. — Разумный! — насмешливо возразил Марко Данилыч.— Где ж у него ты разум—от нашел? В том нешто, что весь капитал в тюленя усадил? — Это уж его несчастье. Со всяким такое может случиться,— продолжал Зиновий Алексеич защищать Меркулова.— А что умен он, так умен, это уж кого хочешь спроси — на весь Саратов пошлюсь. — Умен, да не догадлив,— усмехнулся Марко Данилыч.— А ум без догади — шут ли в нем? И по Волге плывешь, так без догади—то как раз в заманиху (Заманиха — глухое русло, ложный фарватер, глубина, замкнутая с трех сторон невидимыми подводными отмелями.) попадешь. А не хватило у самого догади (То же, что и догадка. Употребляется в нагорном Поволжье, в Пензенской и Тамбовской губерниях. ), старых бы людей спросил... Посоветовался бы с кем... Так нет — мы—де, молодые, смыслим больше стариков, им—де нас не учить. А на поверку и вышло, что Никитушка, ровно молодой журавль,— взлетел высоко, а сел низенько. А все нечестие! Все оттого, что в вере повихнулся, с нехристью повязался... Безбожных, нечестивых колонистов, в истинного бога не верующих, похваляет!. |
