– Ничего не получится, Ал. С Кэтрин Кингсли я разорвал все контакты.

– А жаль, – вздохнул Алекс. – Я так и не познакомился с ней поближе.

– Держись от нее подальше.

Увидев, как удивленно взметнулись вверх брови друга, Джек пояснил:

– Это дружеский совет. Она очень изменилась.

Алекс сделал глоток холодного пива и проницательно заметил:

– Что–то случилось в Харлеме, что ты такой грустный ходишь. И в этом виновата Кингсли. Я прав?

Джек взвесил все «за» и «против», но так и не смог решить, стоит ли топить в мутном болоте этой истории лучшего друга. Но Алекс ждал, и Джоунс все ему рассказал, от начала и до конца.

Ему не было грустно или стыдно. Его не душили боль и обида, наоборот, рассказывая обо всем Алексу, он чувствовал, как внутри что–то отпускает и расслабляется. И от этого становилось легче.

Директриса Мюррей махнула рукой, приказывая ему войти в класс. Джек сделал несколько нерешительных шажков.

– Ну, давай же, мальчик, быстрее, – нетерпеливо воскликнула директриса.

Маленький Джоунс вошел в кабинет. Яркий, уютный и очень солнечный. На стенах были развешены детские рисунки и какие–то схемы с таблицами, которых он пока не понимал. Парты были выкрашены в светло–желтый цвет, и за ними сидели дети. Детей было много, человек 25, и все внимательно смотрели на него.

– Поздоровайтесь с вашим новым одноклассником. Это Джек Джоунс.

Рука Джека нерешительно дернулась вверх в желании помахать классу, но его остановили лица. Детские лица, устремленные на него. Джоунс понимал, что плохо одет: что его джинсы порваны и заштопаны в нескольких местах, кроссовки давно просят каши, рукава футболки подвернуты, так как она ему велика, а волосы давно не стрижены. И дети это видели. Джек всем телом ощутил каждый недостаток своего внешнего вида, и от этого его бросило в незримую для других дрожь. Не было ни одного дружественного лица. Кто–то откровенно смеялся над ним, кто–то презрительно кривил губы, а другие показывали пальцем. Если бы маленький Джоунс был волчонком, у него шерсть на загривке встала бы дыбом. Но он был маленьким мальчиком, и от волка – у него был только взгляд.

– Садись, Джек. Выбери себе место.

Почти все сидели по двое, а те, кто остался один, постарались всем своим видом показать, что Джек не должен садиться рядом.

Только две девочки остались сидеть спокойно, не двигая стулья и не ставя на них сумки: одна из них смотрела на него с легкой жалостью в лице, и Джоунс тут же возненавидел ее за это. Другая отчаянно пыталась спрятаться, но яркий ворох рыжих кудрей не мог скрыть это прелестное лицо с разноцветными глазами: небесно–голубым и ярко–зеленым. Джек не успел осознать, что он делает, как ноги сами понесли его вперед. Он помнил эту девочку, и не мог поверить своему счастью, что оказался в одном классе с ней, что вообще вновь увидел ее. Девочка была ангелом во плоти, самим совершенством, и Джек мог бы смотреть на нее весь день, но она гордо задрала нос и отвернулась от него, когда он сел рядом.

– Привет, Разноглазая, – шепнул он ей. – Помнишь меня?

Девочка повернулась к нему, и ее яростный взгляд ранил его в самое сердечко. Слишком поздно он понял, что слово, должно быть, обидное. Такие красивые девочки вряд ли обладают чувством юмора его приютских подруг, которых можно было дразнить днями напролет, а они и ухом не вели.

– Сам дурак! – зашипела на него Кэтрин и отвернулась, сделав вид, что внимательно слушает мисс Паттил.

Джек тоже попытался сосредоточиться на словах учительницы, но его взгляд все время отвлекался на искрящиеся солнцем пушистые завитки на шее Кэтрин, на ее розовую мочку уха и надменно вздернутый носик.