Она всегда хотела такие часы. После ЭМИ человек мог иметь все, что захочет.

Как послушный солдат, а именно таким он и был, Саттер принес ей часы. И конечно, в рабочем состоянии.

В любом кризисе всегда есть свои плюсы. Крах, как его теперь называли люди, не исключение. Достаточно быть умным, чтобы увидеть возможность, и достаточно хитрым, амбициозным и агрессивным, чтобы ее использовать.

Она уставилась на свои тонкие пальцы. Сливово фиолетовый лак на ногтях облез. Раньше такого не случалось. Ее ногти всегда оставались безупречными, как и каждая часть ее тела, от макушки ее аккуратного белокурого каре до блестящих туфель от Валентино.

Все в жизни должно быть в порядке. Все красивое. Все чистое, сияющее и идеальное.

Розамонд была аккуратной, щепетильной женщиной. Она никогда не говорила и ничего не делала небрежно. Каждый жест и настроение тщательно выверялись, каждая деталь специально подбиралась.

Только так можно сдержать хаос.

Но хаос, казалось, все равно вторгся в ее жизнь.

Она сложила руки на своем безупречном столе. Он должен оставаться безупречным. Она ежедневно протирала пыль.

Сейчас яркий верхний свет высветил все, включая пятна пыли. Отпечатки пальцев. Несколько крошек от еды, которой она перекусывала, когда не могла уснуть посреди ночи – кексы, печенье, пончики с сахарной пудрой и маленькие пирожные «Литтл Дебби».

Раньше этот напичканный химикатами мусор даже не прельщал ее, а теперь Розамонд не могла перестать его есть.

Несколько дней она избегала зеркал. Она не хотела видеть новые морщины на своем лице. Не хотела замечать впалые щеки и тени под налитыми кровью глазами.

Горе снова грозило захлестнуть ее – огромные волны, которые тянули Розамонд под себя, засасывая в отчаяние, которое, как она боялась, ее уничтожит.

Она подавила его, села ровнее. Ее плечи напряглись, осанка стала прямой. Отпила глоток «Каберне Совиньон», налив вино из уже наполовину опустевшей бутылки.

Это не помогло. Отчаяние всегда оставалось внутри, шептало в глубине ее сознания, тянуло ее, дразнило. «Твои сыновья мертвы. Ты потеряла все, что имеет значение. Ты пыталась и потерпела неудачу. Ты не справилась, не сумела, не смогла».

Она теряла железный контроль. Капля за каплей, дюйм за дюймом. Он ускользал от Розамонд.

Фотография в рамке, стоявшая на книжном шкафу, привлекла ее взгляд. Снимок был сделан в Уоррен Дюнз, на заднем плане сверкало озеро Мичиган. Розамонд около тридцати лет, молодая и красивая, она обнимала Гэвина. Джулиан стоял чуть поодаль от них и выглядел угрюмым.

Он всегда хмурился. Гэвин был умным, тем, кто ее понимал.

Ее мальчики не знали бед. Их воспитывали не так, как ее. Она позаботилась об этом.

Взгляд Розамонд переместился на предмет, лежащий рядом с рамой – револьвер «Смит и Вессон» 29 й модели, с длинным стволом длиной 8 3/8 мм в бархатном футляре. Подарок отца на ее двадцать пятый день рождения, неиспользуемый, но смазанный маслом, вычищенный и отполированный.

Ее отец был жестоким, деспотичным человеком. Он правил кулаками. Он имел большую власть. Политик. Он и сейчас им оставался.

Она больше не вспоминала о детстве. Она не думала об отце. Она вычеркнула его из своей жизни, больше не признавая его и не имея с ним ничего общего – хотя хранила подарки, которые он продолжал присылать.

Розамонд сбежала от него в восемнадцать лет, попав в объятия Келвина Пайка, отца Гэвина. Красивый и обаятельный, ревнивый и жестокий. Жизнь с Кэлом стала уроком боли. Он использовал не только кулаки. После рождения Гэвина ситуация лишь усугубилась.

Она сопротивлялась. Она всегда сопротивлялась. Это ничего не изменило. Насилие превратилось в игру, чтобы подавить ее волю.

Волю Розамонд никому не сломить. Ни тогда, ни сейчас.

Однажды она посмотрела в зеркало на еще один синяк на горле, который ей приходилось скрывать косметикой и шарфами, и сделала выбор.