– И помните, – сказал он, передавая ей трубку и держа палец наготове, чтобы в случае чего ее разъединить, – вы скажете только то, о чем мы договорились.

Отсутствие – Суббота, днем

Сказанное им пролегло между ними – его шутливое подначивание, желание вызвать ее на полную откровенность.

Иной раз не поймешь, что больнее – говорить правду или лгать. Но сейчас подходящий момент для исповеди. Не так уж трудно сказать: «Помнишь тот первый вечер в ресторане, Сэмюел? Так вот, я тогда не сказала тебе всей правды. Я не совсем та женщина, какой ты меня считаешь...»

При других обстоятельствах подобная откровенность могла бы оказаться даже эротичной. Раскаяние с подразумеваемым немедленным отпущением грехов. Сексуальность покорности и поражения. Она даже мысленно подобрала слова. Но нет – все‑таки момент не совсем подходящий.

Сквозь спущенные жалюзи прорвался крик – пронзительный, как звон разбиваемого стекла; с первой же ноты было ясно, что кричит ребенок, которому больно. Вначале прерывистый вопль и тут же, вслед за ним – рыдание, такое же безудержное, неистовое, полное ужаса и отчаяния, словно он или она сильно ударились или страшно ранены. Лежавшая на постели Анна приподняла голову – так принюхивается, ловя ноздрями ветерок, дикий зверь. Она определила по крику возраст ребенка, примерно ровесника Лили, и детское горе всколыхнуло в ней все. Она высвободилась из его объятий и села.

Рыдания все никак не кончались. Неужели за это время никто не мог подойти к ребенку? Постепенно в рыдания вплелся женский голос, он был все слышнее, перемежаясь новыми всплесками плача, затем истерика стихла, перейдя в прерывистые всхлипы – знакомые, привычные звуки – требовалось утешение, и оно получено. Анна так и чувствовала тяжесть детского тельца на своих коленях, касание горячих, липких от слез щек. Опыт подсказывал, что ни один взрослый не может плакать так горько и самозабвенно и утешиться так полно и безоглядно. Напомнила о себе страсть иная, чем та, что царила в комнате, и вторжение ее разрушило чары, которыми были охвачены они оба.

– Который час, Сэмюел? – внезапно спросила она.

Он улыбнулся, покорно смиряясь с потерей, словно то было пари, которое он был не прочь проиграть. Он протянул руку к часам, лежавшим на полу возле кровати.

– Вот, посмотри. И не надо паники, – сказал он, поднимая часы с пола и поворачивая к ней циферблат. – Она еще не спит. Ведь в Лондоне на час раньше.

Он встал и, направившись через комнату к окну, поднял жалюзи навстречу пастели сумерек.

– Дай мне минуты две, чтобы одеться и выйти отсюда. Я закажу первое, пока ты будешь звонить.

Дома – Суббота, днем

Конечно, мы могли бы найти себе целый ряд оправданий – вечер душный, так и тянет на двор, из соседнего садика гремит музыка, дверь в кухню лишь слегка приоткрыта. Разговор наш был оживленный и перемежался взрывами смеха – все‑таки мы немало выпили. Но оправданий было недостаточно. Телефонный звонок в доме мы должны были услышать. А мы его не услышали.

Пол живо схватил висевшую на стене в кухне отводную трубку. Я слышала его «алло! алло!», пока мы с Майклом наперегонки мчались вверх по лестнице к основному аппарату. И почти успели.

В длинной до пят ночной рубашке, с всклокоченной головой, она показалась мне каким‑то заблудшим призраком. Она стояла у стола в холле, все еще держа в руке трубку. Из трубки несся голос Пола – настойчивый, почти сердитый:

– Алло? Алло? Анна, это ты?

Должно быть, он испугал ее. Он или кто‑то другой. При моем приближении она тут же протянула мне трубку – не то обороняясь, не то как что‑то, ей не нужное.