Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда меня стали раздражать мои упражнения в сценическом искусстве. Я поздоровался и услышал уверенный женский голос:

— Здравствуйте, говорит Беттина Хольдтке. Мне нужен Мэттью Скаддер.

Я представился, и она сообщила о своем разговоре с мужем.

— Передо мной июльский счет, — сказала она, — в нем отмечены три звонка к Пауле. Два из них — двухминутные, а один почему-то длился три минуты. Мне не совсем понятно: неужели мы целых три минуты просили ее, нам перезвонить? Конечно, сначала нужно было выслушать автоответчик, но все же у меня складывается впечатление, что компьютер телефонной компании завышает продолжительность разговоров.

— Госпожа Хольдтке, на какие числа приходятся эти три звонка?

— На пятое, двенадцатое и семнадцатое июля. Я проверила также июньские счета. Мы разговаривали с самой Паулой девятнадцатого июня. Звонок включен в наш счет, потому что после того, как она связалась с нами, мы сразу же перезвонили ей.

— Да, ваш муж рассказывал мне о вашей маленькой хитрости.

— Я чувствую себя немного неловко, но, право, мы не хотели что-то выгадать, хотя выглядит, наверное, это так.

— Госпожа Хольдтке, какого числа вы сами в последний раз звонили Пауле?

— Семнадцатого июля. Обычно она звонила по воскресеньям. Пятое июля было воскресеньем. Неделей позже воскресенье пришлось на двенадцатое. А вот семнадцатое... Дайте сообразить... Семнадцатого была пятница, и...

— Семнадцатого июля вы услышали автоответчик?

— Должно быть, так. Разговор продолжался три минуты, потому что я оставила ей сообщение подлиннее. Я рассказала о нашем отъезде в Дакоту и попросила обязательно нам перезвонить.

— Позвольте, я кое-что запишу, — сказал я, внося в блокнот новые сведения. Концы с концами по-прежнему не сходились. Скорее всего происходило это только потому, что кто-то ошибся в датах. Но, подобно банковскому счетоводу, который, не раздумывая, потратит три часа, чтобы найти пропавшие в балансе десять центов, я не пожалею времени, чтобы выяснить, отчего появилась эта неувязка.

— Господин Скаддер, что случилось с Паулой?

— Пока не знаю, госпожа Хольдтке.

— Чувствую, произошло что-то страшное. Не могу избавиться от мысли, что она... — молчание затягивалось, — ...мертва, — наконец выговорила она.

— Я не нашел ничего, что подтверждало бы это предположение.

— А есть ли у вас подтверждение тому, что она жива?

— Я знаю только, что она собрала вещи и съехала с квартиры по собственной воле. Это хороший признак. Я был бы настроен пессимистически, если бы она оставила одежду в шкафу.

— Да, конечно. Понимаю, что вы хотите сказать.

— Есть у меня, впрочем, два вопроса, на которые никак не найду ответа: куда она направилась и как жила в последние несколько месяцев, продолжая снимать комнату на Западной Сорок четвертой улице. Может, она хотя бы намекала, чем занята? Не упоминала она о каком-либо приятеле?

Я задал госпоже Хольдтке много вопросов, но мне не удалось выудить у нее что-нибудь действительно интересное. Наконец я сказал:

— Госпожа Хольдтке, мне сложно заниматься ее поисками еще и потому, что я представляю, как ваша дочь выглядит, но почти не знаю, какова она.