Господи, да я ведь почти наизусть выучил программу, а значит — в том, что может сказать мне каждый, кто несколько лет живет по ней, для меня не будет ничего нового. Я и сам знал, что следует делать человеку в моем положении: "Позвони своему попечителю, следуй программе. Будь усерден на собраниях. По утрам, поднявшись, моли Бога помочь тебе оставаться трезвым. Вечерами, перед сном, благодари Его. Если не можешь пойти на собрание, читай Библию, сними трубку и кому-нибудь позвони. Не уединяйся, потому что, оставаясь наедине с самим собой, оказываешься в дурной компании. Пусть все знают о том, что происходит с тобой, ибо чем ты скрытнее, тем твоя болезнь сильнее. И запомни еще вот что: ты — горький пьяница, тебе не стало лучше, тебе никогда не излечиться. Ты был и останешься пьяницей — всего одна рюмка может привести к запою".

Зачем мне слушать весь этот бред?

По дороге домой я думал о Джордже Бохене, который предлагал мне открыть вместе с ним сыскное агентство. Мы познакомились давно, в Бруклине. Я был его напарником, когда впервые получил золотую бляху детектива. Позднее он вышел в отставку и долго проработал на одно из национальных сыскных агентств, чтобы досконально изучить этот бизнес и получить лицензию частного сыщика.

Когда в мою дверь постучал этот шанс, я не отозвался. А ведь мне давно следовало бы заняться чем-то подобным. Может, я просто застрял в своих проблемах, как граммофонная игла в бороздке заигранной пластинки? Конечно, моя жизнь в целом не лишена приятности, однако в последнее время месяцы стали так быстро мелькать, что я встревожился — не успеешь оглянуться, как пролетят годы... А что впереди? Неужели мне действительно придется закончить свои дни одиноким, отирающимся в гостинице стариком, который толкается в очередях за горячей едой в центре для престарелых и топчется в хвостах за талонами на питание?

Иисусе, что за мысли!..

Я шел по Бродвею, не обращая внимания на попрошаек. Меня одолевали сомнения. Если бы я работал в детективном агентстве, вероятно, мог бы оказывать клиентам куда больше услуг за их деньги, чем сейчас. Наверняка я бы действовал энергичнее и эффективнее, не теряя попусту время, страдая от беспомощности, подобно жалкому беженцу из известного фильма сороковых годов. Если бы, скажем, мне пришла в голову мысль, что Паула Хольдтке выехала из страны, я мог бы связаться с Вашингтоном и выяснить, оформляла ли она загранпаспорт. Я нанял бы столько оперативников, сколько позволило бы состояние ее отца, чтобы проверить все списки авиапассажиров, вылетевших из страны примерно тогда, когда она исчезла. Мог бы я и...

Проклятие, как много я мог бы сделать!

Впрочем, даже в этом случае новые попытки разыскать Паулу Хольдтке могли бы оказаться напрасной тратой времени и денег. Тогда мне пришлось бы прекратить расследование и заняться чем-нибудь другим.

Теперь же, поскольку я работаю в одиночку, неофициально, вынужден цепляться за треклятое расследование, потому что ничего лучшего у меня нет. Деркин заметил, что я напоминаю ему собаку с костью. И он был прав, хотя следовало бы уточнить: я — пес, у которого есть только одна-единственная кость. Урони я ее, у меня не будет другого выхода, как вцепиться в нее с новой силой.

Я не мог отделаться от мысли, что моя жизнь стала страшно глупой. Она обрекала меня на бессмысленные поступки. Ну, что я мог сделать? Пропустить через сито воздух, в котором растворилась девушка? Потревожить сон мертвого друга пошлыми попытками выяснить, умер ли он трезвым? Причем он ушел из жизни, вероятно, только потому, что я оказался не способен ничем ему помочь.

И еще эти собрания. Не стоило отрицать очевидного: на них я укрывался от реальной жизни, как будто не мог противостоять трудностям в одиночку.

Нам внушали: программа — это мост, соединяющий вас с жизнью.