– Что да? – удивляюсь я.

– Вы инженер?

– Да.

– Инженер механик?

– Совершенно верно.

– Были директором?

– Был или до сих пор являюсь им, еще нельзя сказать с полной уверенностью.

– Как это понимать?

– У меня что то желания нет объяснять сейчас.

Глаза у него серые, холодные, взгляд спокойный. Он наливает, чокается, пьет, затем подает и мне. Я выпиваю. А чего отказываться!

– Вы вольны отвечать так, как считаете нужным, – соглашается он, низко опуская голову. – Это несомненно. Но и мне нужно кое что выяснить. Это тоже вполне правомерно. Иначе я не буду знать, правильно ли поступаю, намереваясь осуществить то, что задумал. – Он опять утвердительно кивает, но на сей раз скорее самому себе. – Кофе вы уже пили?

Я тоже киваю.

– Словом, оставим предыдущий вопрос открытым и пойдем дальше. Почему вы ушли с работы?

Он так отталкивающе холоден, высокомерен и чужд мне, что у меня нет никакого желания отвечать и на этот вопрос. Я молчу. Он смотрит так, будто ему все понятно, и поспешно задает следующий вопрос:

– Хотите остаться у нас? Сейчас мы подходим к самому главному, слушайте: я предлагаю вам пост инженера механика.

Его предложение действительно застает меня врасплох, но, быстро овладев собой, я отвечаю отрицательно.

– Нет, спасибо.

Он вскидывает руку, машет ею, дескать, не поступайте опрометчиво.

– Не торопитесь с ответом. Повремените, я знаю, это не так просто решить. То, что вы сейчас подсобный рабочий у нас, а по образованию инженер, более того, были директором завода, само по себе очень сложное дело. Вы, несомненно, получили какую то травму, и подобное предложение неизбежно причиняет боль, ибо рана еще не зарубцевалась. Поэтому мне хотелось бы сначала обработать края раны, присыпать хлороцидом, а затем уже проникнуть глубже. Но что поделаешь, вы упрямый человек, товарищ Мате. Кстати, я не отношу это к числу недостатков. Ну с, теперь спрашивайте вы. О чем хотите. Вас, должно быть, интересует круг обязанностей, жалованье, премии… Поверьте, я отвечу со всей искренностью, без прикрас.

Я молчу. Все кажется мне странным, нереальным. Он настолько стремительно атаковал меня, что вызвал внутренний протест, и мой отпор выглядит вполне естественным. Подумав это, я тут же усомнился. А вдруг он прав?

Управляющий снова кивает, как бы оправдывая мое молчание, и говорит:

– У нас уже довольно много машин, осенью получим еще больше, так что без инженера механика не обойтись. Вы здесь, под руками. Поэтому я и обращаюсь прежде всего к вам. Вы и в строительном деле не новичок, не спутаете кирпич со щебенкой. Словом, подумайте, я ничего не имею против, если на это уйдет одна две недели, впрочем… – Он гладит подбородок. – Впрочем, это неприемлемо, – возражает он самому себе. – Мне сейчас нужно знать, можно ли рассчитывать на вас. Подайте хоть надежду, обо всем остальном мы сможем договориться… Надеюсь, вы понимаете, что у нас не какое нибудь благотворительное учреждение и задумал все это я не ради того, чтобы помочь вам. Но если наши интересы обоюдны… – Он размашисто жестикулирует, задерживает руку у самого моего носа. – Поймите, вы тоже заинтересованы в этом. И даже в большей степени, уверяю вас, чем я, вернее, представляемая мной организация. Вот почему вы должны подойти к этому делу с открытой душой.

Я продолжаю молчать. Заинтересован? Откуда ему знать, в чем я заинтересован? Это, скорее, фарс. Он наливает, движения у него резкие, коньяк проливается на полированный стол. Он быстро размазывает его, вытирает пальцы о брюки. Пьет. Я отказываюсь. Он прищелкивает языком, смотрит на меня, как на подследственного, которого только что втолкнули к нему на допрос.