– Ну с! Значит, отказываемся говорить? – спрашивает он. – Тогда придется сказать мне. Итак, товарищ Мате, я кое что слышал о вас. Например, то, что вы сбежали с завода потому, что там произошел несчастный случай со смертельным исходом. Верно? И считаете себя виновным. Правильно? Потому что погибший был вашим старым другом. Так? К тому же дела на заводе у вас из рук вон плохи.

– Откуда вам это известно? – резко бросаю я ему в лицо.

Он принимает мой выпад улыбаясь, как боксер – легкие удары тренера.

– Видите ли, я мог бы сейчас сделать таинственное лицо и создать у вас впечатление, что располагаю официальной и исчерпывающей информацией о вас. Но не стану этого делать. Скажу прямо: слышал здесь, на стройке. Болтают люди. Словом, этот несчастный случай действительно имел место?

– Да.

– Ну, наконец то. Как же это случилось? Впрочем, меня это не интересует. Важнее другое: привлекут вас за него к ответственности или нет? Собственно, и это важно только с той точки зрения, потащат вас в тюрьму, после того как вы оформитесь к нам на работу, или нет.

– Уже оправдали.

– Браво! К чему же тогда вся эта комедия? Зачем вам нужно было уходить?

– Незачем.

– Ну вот! Значит, по доброй воле? Стало быть, сами себя укусили до крови?

Каждый его вопрос обрушивается на меня как удар молота, и не столько разубеждает, сколько растравляет, раздражает.

– Не кусал я себя до крови, нечего насмехаться.

– Я отнюдь не насмехаюсь, – тут же парирует он, – просто мне очень любопытно, и не потому, что это случилось с вами, мне нужно знать для самого себя, в конце концов, я ведь тоже руководитель. – Голос у него становится мягче. – Смею надеяться, мы с вами все таки станем коллегами. Ну так как же все это произошло?

Я взволнованно, горячо рассказываю ему о несчастье, да иначе, как мне кажется, и нельзя говорить об этом. Никому еще я не рассказывал так подробно, беспощадно ни о гибели Пали, ни о том, что произошло позже: о своем визите к заместителю министра, о встрече с Сегеди в райкоме… Сейчас моими устами руководитель рассказывал руководителю.

Я умолкаю. Теперь уже сам наливаю себе и пью. Руки дрожат. От него не ускользает это.

– Несчастный вы человек, – произносит он совсем другим тоном, с расстановкой, взвешивая каждое слово, и смотрит не на меня, а на стол. – Жаль мне вас, какой же вы все таки наивный. Это ужасно. Ужасно потому, что вы и правы, и неправы. Между прочим, не ждите, что в данном случае я могу быть судьей вам, но раз уж мы нашли с вами общий язык, позвольте высказать несколько замечаний. Во первых, сейчас уже можно с уверенностью сказать: ничто не мешает вам стать у нас прекрасным инженером, и надеюсь, вы станете им. Учтите, все теперь зависит только от вас. Этот душевный надлом не в счет, в учетной карточке отдела кадров такой графы не существует… Словом… – Он долго качает головой. – Обо мне говорят, что как только я появился на свет, пеленая, под меня вместо талька случайно насыпали кнопок, поэтому я такой колючий по натуре. Имейте это в виду, как сейчас, так и в будущем. Одними иллюзиями жить нельзя. И кто забывает об этом, тот рано или поздно терпит фиаско. Существуют две диаметрально противоположные вещи: принципы и факты. Между ними идет непрерывная борьба. Эта схватка происходит на ковре, именуемом историей. Человек может быть судьей, тренером, массажистом, заинтересованным болельщиком, безучастным зрителем, контролером, швейцаром и бог знает кем еще, но непреложной истиной остается одно: борьба. И за кого бы мы ни болели, необходимо считаться с тем, кто одерживает верх в борьбе. К чему же тешить себя иллюзиями? Предаваться мечтам? Упускать из виду то или другое? Нельзя отрицать, что в каком то отношении вы внутренне правы, и если говорить обобщенно, то на вашей стороне такие высокие понятия, как мораль, гуманизм, убеждения, более того, высокие общечеловеческие идеалы… – Он неожиданно смеется, затем серьезно продолжает: – Мне вспоминается один случай, я расскажу вам о нем.