|
Знаю, что он будет ошарашен, но я должен остановить его, ибо не в состоянии больше слушать. – Бросаешься громкими фразами, – продолжаю я допекать его, – и все это опять таки лишь для того, чтобы устраниться от реальных целей, конкретных дел, повседневной, упорной, целенаправленной работы. Для самоутешения это, возможно, превосходное средство, но меня, твоего директора, оно раздражает, более того, возмущает. Завод задыхается, не выполняет план, беспорядков хоть отбавляй, сплошное недовольство, тебя, заканчивающего учебу молодого специалиста, с нетерпением ждут, а ты несешь ахинею о ракетах, о желании прыгнуть в моста… Как ребенок из детского сада. Нет того, чтобы подумать о нуждах производства! Высказать какое то оригинальное, свое собственное соображение. А что, если в очень тяжелой обстановке… от тебя действительно потребуются решительные действия? – Мысленным взором я вижу мостовой кран, клубы дыма…
Кёвари молчит. Мы долго сидим так, в мучительном молчании. Из домика по соседству выходит мужчина в пижаме, потягивается, спускается к воде, голый погружается в реку, но тут же выскакивает, подхватывает на руку пижаму и бежит обратно. В тех же дверях появляется женщина в ночной рубашке, оглядывается, замечает нас и быстро исчезает. Мои часы со светящимся циферблатом показывают половину второго. – Ну я пойду, дядя Яни, – говорит Кёвари тихо, заискивающе, с почтением в голосе. – Не сердись на меня за все, что я тут наплел. Но поверь, все, что я говорил, от души, откровенно, и, если ты усмотрел в этом ересь, прости. Об одном только прошу: попытайся понять меня. Поставь себя на мое место. В твои времена была романтика, перспектива быстро выдвинуться, сделать головокружительную карьеру. А теперь? – Он машет рукой, встает. – Право, не сердись на меня, товарищ Мате. Мною снова овладевает страх одиночества, и я тоже встаю. – Погоди, я провожу тебя немного, – говорю я, потягиваясь до хруста в пояснице. – А этому ты не завидуешь? – с издевкой спрашиваю я, но уже без злости. – Хрусту в пояснице, ревматизму, которого пока еще нет, но скоро наверняка будет, седым волосам и всему прочему? Только… – Не обижайся, – повторяет он, проглатывая последний слог, – он уже снова студент, а я его директор. – Так ты идешь? – спрашивает он неуверенно. – Нет, я здесь останусь ночевать. – Тогда не утруждай себя. Я все равно сначала поброжу, не сразу пойду домой. – Почему? – Дворник, да и та пара… Впрочем, я люблю ночью гулять. – Когда сдаешь следующий экзамен? – Послезавтра. Вернее, уже завтра. Мне вспоминаются мои экзамены, с их волнениями и переживаниями, и сразу становится жаль его. – Знаешь что? Ты ложись здесь, а я погуляю. Я тоже люблю гулять. – Нет, нет, дядя Яни, что ты… Я уже твердо решил. Лучше уж бродить в ночи, чем запереться здесь, вот именно здесь, и терзаться, мысленно бороться с прошлым, с настоящим… – Молчи. Будет так, как я сказал, – приказываю я. – В том, чтобы ты успешно сдал экзамены, заинтересованы и я и завод. – Но право же… – Вот ключ. – Не возьму. – Как так не возьмешь? Бери. Потом тоже можешь приходить сюда, вместе с друзьями. Более того… Ты уже ухаживаешь за девушками? – Да. – Ну вот видишь, как нельзя кстати. Можешь пользоваться и моей лодкой. Удостоверение на лодку найдешь в ящике. Понял? – Спасибо, дядя Яни. Ключ я как нибудь занесу. – Есть запасной у сторожа, так что этот оставь у себя. – Нет, мне неудобно, право, лучше уж я пойду. – Не возражай. |
