– Все более поразительные вещи я слышу о себе. А еще что ты скажешь?

– Что у тебя есть машина «рекорд 62».

– Вот тут ты ошибся, вас не обо всем правильно информируют. Как вижу, кое о чем, что происходит на заводе, вы плохо или совсем не осведомлены. Не «рекорд», а «москвич». Да и того уже нет.

– Не понимаю.

– Два года мы не выполняли план. Я не мог внести очередной взнос за домик на Балатоне.

– Все таки не стоило продавать машину.

– Согласен, не стоило. Зато хоть со скрипом, в рассрочку, но все же выплатил ссуду.

– Об этом я действительно не знал.

– Жадность одолела. Рассчитывал на премии. Но ты хитрец, Дюри, как я погляжу. Мы условились, что ты будешь рассказывать о себе, а выходит наоборот – про меня выспрашиваешь. Обо мне больше ни слова.

– Жаль. Потому что ты для всех нас служишь примером.

– Лучше не нашли?

– Нет.

– Ну что ж, по крайней мере хоть откровенно.

– А почему бы мне не быть откровенным? Но только не обижайся. Представь, что я захмелел от пива.

– Можешь больше не пить, но правду матку режь до конца. И забудь, что я твой директор.

– Мне нравится твое умение ловко лавировать, пробиваясь вверх. Ты безошибочно знал, когда надо выждать, когда и перед кем склониться, а перед кем встать во весь рост, когда сделать маленький, а когда широкий шаг, никогда не говорил больше, чем требовалось, но в нужный момент не отмалчивался…

Чем дальше он развивает свою мысль, тем сильнее начинают дрожать у меня руки. Я протягиваю их к стакану, и он падает на пол.

Юноша умолкает.

– Продолжай, продолжай, – говорю я с деланным спокойствием, но голос мой тоже предательски дрожит.

– Вот, собственно, и все, – заключает юноша; затем, после короткой паузы, заговорщически добавляет: – А еще мне нравится, что ты имеешь успех у женщин…

Под ногами у меня скрежещут осколки стекла, и во мне самом тоже что то скрежещет.

– А Гергей? – тихо спрашиваю я.

– Не понимаю! – удивляется юноша. – При чем здесь он?

– Да просто так, а впрочем, почему бы и не вспомнить о нем. Интересно, какого ты мнения о Гергее?

– Как тебе сказать… – мнется он. – Откровенно говоря… Думается, что ему очень подходит его имя: Пали . Этот человек может служить и отрицательным примером: занимал высокий пост, а теперь падает все ниже. – На мгновение у меня в глазах темнеет. – Знаешь, – продолжает он, – сейчас, заканчивая учебу, мы перебрали всех своих предшественников на заводе… Но могу ли я высказать всю правду? Ты не обидишься?

– Ну и к чему вы пришли?

– К весьма мрачным выводам. Нам придется годы трудиться в поте лица, прежде чем мы чего нибудь достигнем. Жалованье тоже довольно долго будет скудным, а ведь нужно одеться и на развлечения тоже нужно, хорошо, если хватит на это. О женитьбе нечего и думать, разве только невеста подвернется с приданым или будет прилично зарабатывать, например косметичка, парикмахерша, официантка… – Он вздыхает. – Вот так придется прозябать лет до тридцати.

– И для тебя нет ничего важнее должности, жалованья? Нет у тебя ничего святого? Ничто не способно тебя воодушевить?

Тон у меня, как ни сдерживаюсь, несколько раздраженный. Он чувствует это. Молчит, наконец снова говорит, но уже, как в начале, осторожно, неуверенно:

– Знаю, что в таких случаях следует отвечать. Превыше всего – строительство социализма. – Он протягивает ко мне руку, словно за милостыней. – Но объясни мне, дядя Яни, как его надо строить? Потому что я не знаю.