Этот разговор врезался мне в память, как ночь, когда я заболел ветрянкой. Тогда я проснулся от жара и в темноте видел в бреду всякую чертовщину, а наутро не мог сказать, что было наяву, а что кошмаром.

Он взял меня под руку, затем обнял. Я не противился, позволил вести себя, не отбивался, как когда то от бабушки, пытавшейся приласкать меня. Затем своим обычным хрипловатым голосом он довольно весело сказал:

– Ну, Яни, и ловко же я тебя отшил! – Затем, уже другим тоном, продолжал: – Как ты живешь? Пришлось поволноваться из за меня? Будь крайне осторожен! От меня ничего не добились и не добьются, можешь быть уверен. Если же тебя арестуют, что бы ни говорили, будто я выдал тебя и все рассказал, не верь, помни: это их старый испытанный прием. Даже если нам устроят очную ставку и там в моем присутствии скажут, что я что то показал против тебя, смело говори мне, что я лгу, что это неправда. Потому что я никогда ничего не скажу им, они будут приписывать мне свои собственные версии. Такова их тактика. Ну, ну, малыш, – он еще никогда не называл меня так, – что ж ты молчишь, скажи хоть что нибудь.

– Йолан… – прошептал я. Но больше ничего не мог сказать, слова не шли мне на ум.

Он засмеялся.

– Не знаю никакой Йолан, ни Аранки. И тебя тоже впервые вижу.

– Что теперь будет с тобой, Пали? – наконец решился спросить я.

– Чего это мы стоим, давай ка лучше пройдемся, – сказал он, доставая пачку сигарет; предложил мне, но я сказал, что еще не курю. – Меня выпустили пока, – произнес он, глубоко затягиваясь. – Но неспроста, а как приманку. Это тоже старый испытанный прием. От меня ничего не добились, хотят иным путем попробовать, авось удастся. Расчет простой: мол, сообщники повалят ко мне, как мухи на мед. Поэтому то я и отшил тебя в цеху. Понял теперь? Как только я удержался, чтобы не расхохотаться, когда ты вытаращил глаза и стал заикаться. Ты славный малый. Но пора бы уже и опыта набираться, а не распускать нюни по всякому поводу. Меня скоро снова возьмут, это точно. Опять превратят в отбивную котлету, потом погонят на фронт, в штрафной батальон или в какое нибудь другое гиблое место, чтобы я подох там. Но мы еще поборемся, постараемся помешать им.

– Скажи, Пали, что я должен делать? – Мной овладело волнение, решимость и злость. Такого человека смеют мучить, бить, гады. – Я на все готов… только скажи…

– Ладно, – сказал он строго, серьезно. – Пока сиди не рыпайся. Я всем даю такой совет. До поры до времени веди себя смирно. Поглядим, что они замышляют, возможно, кое что разнюхали и за тобой тоже установили слежку. Нельзя наводить их на след других чрезмерной активностью. Не ищи встреч ни с кем из наших. Жди. Когда понадобишься, тебе дадут знать. Не скажу, кто придет к тебе, но кто бы он ни был, забудь его имя. Ты никого и ничего не знаешь. Даже если тебе размозжат голову.

Он опять закурил. Я тоже попросил сигарету. Выкурил одну, за ней другую. От второй закружилась голова, я остановился и сказал:

– Пустяки, сейчас пройдет.

Потом я почувствовал тошноту. Пали подвел меня к воде, не смеялся, наклонил мне голову и посоветовал не стесняться.

На третий день он не пришел на завод. Я не сомневался в причине, напряженно проработал весь день, накричал на помощника – дядюшку Адама, сцепился с мастером, чуть не уронил железную балку весом в тонну… Вечерний звонок застал меня у контрольных часов; вахтер что то проворчал вдогонку, но я уже мчался к трамваю, чтобы ехать к Йолан, не медля ни минуты.

У трамвайной остановки навстречу мне шел худощавый мужчина в пальто, я чуть не сбил его с ног и уже хотел было пробежать мимо, как он остановил меня, назвав по имени. Бросив на него недовольный взгляд, я вдруг узнал в нем «очкарика» с длинной, как у индюка, шеей.