«Теперь моя очередь», – цепенея от страха, думал я. Если в цех входил посторонний, у меня начинали дрожать руки, кран в таких случаях шарахался из стороны в сторону, внизу поднимался крик, а я сваливал вину на ток, мол, где то замыкает.

Прошли две недели, полные тревог и волнений. А потом нежданно негаданно на завод пришел Пали.

Когда я услышал, не поверил своим ушам. Моментально соскочил с крана и бросился было в механический, но бригадир остановил меня и заорал:

– Куда бежишь как угорелый? Хочешь посмотреть на того коммуниста? Он не Иисус Христос, чтобы на него глаза пялить, как на чудо господне.

Мне волей неволей пришлось вернуться на кран и не удалось улизнуть до самого обеда. Когда я прибежал к нему, Пали, повернувшись лицом к стене, стоял у рабочего стола и что то ел из бумажного кулька. Не знаю, следил ли кто за мной, – я никого не замечал вокруг, уж очень спешил к нему. Хоть я по натуре и не сентиментальный, во мне тогда такое происходило, что, пожалуй, не удержался бы и обнял его.

Но он, как только завидел меня, сразу огрызнулся:

– Убирайся к черту!

Я остолбенел. Что случилось? Я в чем то виноват перед ним? Он из за меня пострадал? Кровь ударила мне в лицо, я растерялся, не зная, что и думать.

– Но… Пали…

– Уходи! – прошипел он еще злее.

Как мне реагировать? Я постоял еще немного возле него, переступая с ноги на ногу, у меня было такое ощущение, будто мне в подошвы впиваются колючки. О, как мне хотелось, чтобы сейчас пришли двое штатских, схватили меня, ударили по лицу, стали вырезать ремни из моей кожи. Здесь, прямо на глазах у Пали. Черт возьми! Да за кого он меня принимает? За тряпку? За продажную тварь? За предателя?

Довольно громко и внушительно я сказал ему:

– Послушай, товарищ Гергей…

Он грозно посмотрел на меня и отмахнулся, словно прогоняя назойливую муху.

– Убирайся отсюда. Знать тебя не хочу. Потешиться пришел?

Бог ты мой! Только теперь я увидел его лицо. Оно было все в синяках и кровоподтеках, особенно губы. Но как он смотрел на меня! Я понял, что должен уйти, ничего другого мне не оставалось делать.

Я брел по цеху как побитая собака. В дверях еще раз оглянулся и ушел.

До самого вечера я терзался, теряясь в догадках: в чем же я виноват перед Пали? Потом, не найдя ни малейшей вины или случайного промаха со своей стороны, постепенно успокоился, перестал себя мучить.

На второй или третий день к нам зашла вечером тетя Йолан. Она недолюбливала мою мать, а та платила ей тем же, поэтому они навещали друг друга лишь в исключительных случаях, например если кто нибудь заболеет или что то еще стрясется. Они поцеловались, мать усадила Йолан на кухне у стола, та принялась разглядывать обои и картину на стене. В разговоре сначала коснулись отца, потом мать стала расспрашивать ее об ателье (не без двусмысленных намеков, конечно, ибо считала его сомнительным предприятием), наконец заговорили о самом наболевшем – о ценах на муку, о дровах, о высоких процентах в ломбарде и о том, что теперь, в связи с наступлением холодов, слава богу, мух станет меньше, а то замучили проклятые, липучка же совсем не помогает.

Мне надоела их монотонная болтовня, и я ушел в комнату, снова взялся за книгу, строя догадки насчет того, что привело к нам Йолан. Будет просить у матери денег? Бесспорно, это вызовет лишь ссору. Мать ей выскажет все начистоту, а денег не даст. Да у нее и нет их. Между ними начнется перебранка, препираться будут или громко, на весь дом, как в соседней квартире у извозчика дядюшки Фери, или, наоборот, тихо, чуть ли не шепотом, как в семье полицейского Келло. Возможно, попросит одолжить ей дюжину постельного белья – единственное сокровище матери, которое она бережет еще со свадьбы. Его мы ни разу пока не закладывали в ломбард. Между тем как все остальное уже побывало там.