Из трех теток я больше всего уважал Йолан. Она всегда разговаривала со мной серьезно, как со взрослым, даже когда мне было десять лет. О чем бы я ни спросил, она не поднимала меня на смех, не досаждала глупыми наставлениями, а все обстоятельно объясняла, иногда так долго, что я уже начинал жалеть, что спросил. Она любила поговорить, видимо, потому, что много времени проводила в одиночестве (работала надомницей: шила, штопала чулки), а возможно, у нее просто было что сказать по любому поводу. Она была первой женщиной, рядом с которой я почувствовал себя взрослым, сознательным мужчиной.

Она много рассказывала мне о рабочем движении и о том новом, другом мире, где восторжествует справедливость, все люди будут равны между собой и только тот будет значить больше, кто превосходит других по уму и личным достоинствам. Кажется, особый упор она делала на личных достоинствах. У меня сложилось такое представление о том лучшем будущем мире (как на уроках закона божьего о рае), что там добро восторжествует, а зло будет наказано, что всюду будут одни улыбки, добросердечность, любовь. Я никого не мог себе представить в том мире, особенно на первых порах, кроме круглолицых улыбающихся сестер милосердия и детей. Да я и сам был в ту пору еще ребенком.

Позже, когда мне исполнилось четырнадцать лет, все в корне изменилось, и началось это с внезапных перемен в характере Йолан. Она уже не вступала столь охотно в пространные разговоры со мной, задумывалась о чем то, и, как мне казалось, старалась прочитать мои мысли. Я реже стал бывать у нее, да она и сама все чаще пропадала из дому, иногда по нескольку дней кряду не возвращалась. Моя добрая бабушка долго мирилась со всем этим молча, но как то не вытерпела и принялась ругать ее, а потом со слезами на глазах просила прекратить такую жизнь, не позорить себя да и доброе имя всей семьи, такого де у них в роду не бывало, чтобы шататься по соседям да по улицам… лучше бы старалась замуж выйти побыстрее, сколько можно в девках сидеть, в конце то концов, ведь уже ни много ни мало – тридцать стукнуло. Йолан терпеливо слушала упреки бабушки, но, когда та заговорила о замужестве, вспыхнула, раскричалась, убежала и больше недели носу домой не показывала. Зато вернулась она опять уравновешенной, спокойной. Даже слишком спокойной. Я никогда еще не видел ее такой инертной, безучастной ко всему, как в те дни. От матери я узнал, что она любила одного человека, но он принадлежал к совершенно другой среде, отнюдь не к той, в которой вращалась Йолан. Она в равной мере любила его и свое окружение и, поскольку не могла изменить ни той, ни другой стороне, приняла решение посвятить всю себя последней и одновременно поклялась хранить в душе верность обеим.

Вскоре у нее родилась идея открыть ателье (бог мой, на что она рассчитывала, ведь они были настолько бедны, что могли унести в кульке все, что купили бы на оставшиеся деньги!), и она открыла его, причем на бойком месте, возле собора. Принимала заказы на поднятие петель на чулках, на мелкий ремонт одежды, вплоть до штопки, и вела торговлю, не требовавшую больших денежных средств. Ее заведение, по моим представлениям, выглядело просто шикарным. Но я мог лишь издали поглядывать на двери ателье, так как Йолан не разрешала приходить туда никому из родных.

Именно по этой причине я и перестал ходить к ней. Мы не могли уже так непринужденно и весело болтать, как прежде, я достиг того возраста, когда и у меня появились секреты, и иногда мне до дрожи хотелось рассказать ей, услышать ее мнение (пусть говорит хоть два часа подряд), но для этого мало встретиться наспех и, уплетая бутерброд с джемом, задавать вопросы.