Два десятилетия прошло с тех пор, как я работал на стройке. Мы носили тогда материалы на этажи в ящиках. Казалось, будто я перечеркнул прямой линией долгий извилистый путь из прошлого в настоящее, соединил их кратчайшей прямой. Пролетели два десятилетия, и вот я снова на стройке.

Я легко управляю краном, он послушен мне, повинуется малейшему движению моих пальцев. Я уже почти не слежу за ним, иногда устремляю взгляд куда то вдаль. Напротив старинное здание научно исследовательского института. За огромными окнами вижу кабинеты, письменные столы, чертежные доски, лаборатории, белые и голубые пятна – это люди в белых и голубых халатах, – очки, безмолвно шевелящиеся губы, двигающиеся руки. Здесь рождается будущее, мое, твое, наше… Смотрю вниз на улицу; там снуют люди, они куда то спешат, останавливаются, одни стараются держаться в тени, другие, наоборот, тянутся к солнцу, идут по солнечной стороне, одни выходят из трамвая, другие садятся в него, и трамвай со звоном и грохотом мчит их к главному проспекту, где они растекаются по переулкам… Вечное кипение жизни, сложный лабиринт, в котором переплетаются миллионы личных судеб с интересами общества… И я – деталь в этом огромном механизме. Деталь с изъяном в ответственном месте. Обанкротившийся руководитель. Но не теряю надежды остаться человеком.

– Уверен, что остался человеком, – произношу я вслух и шире раздвигаю вентиляционное окно. Ветер швыряет мне в лицо раскаленный, дымный, сухой воздух, его выдохнул город.

Слышу, кто то кричит внизу:

– Эй, Апостол, как тебя там!

Я выглядываю из кабины. Вижу только плечи и светлую курчавую голову. «Разум венчает все это, подобно монаршей короне»…

– Чего тебе? – спрашиваю я.

– Наконец то! Ты что же обедать не слезаешь? Или свежим воздухом питаешься?

Я спускаюсь вниз.

5

Вечером в рабочем общежитии меня дожидается Митю Тилл, бодрый, свежий, отдохнувший, побритый. Он не такой толстый, как в пятьдесят шестом году, и выглядел бы, пожалуй, моложе, если бы не две глубокие складки над черными бровями.

Возбужденный, радостный, он тащит меня в ближайший ресторан ужинать, говорит, что сегодня он мой должник, ведь как никак я целый день работал за него.

«Заработал ужин, – думаю я. – Ну что ж, и то дело».

Молоденькая официантка стоит в дверях между буфетной и залом. Тилл подзывает ее.

– Скажите, дорогая, какое у вас самое лучшее блюдо?

Девушка торопливо идет за меню. Тилл оценивающе смотрит, как она виляет бедрами, и, покачивая головой, говорит:

– Эту впервые вижу здесь. Хороша, черт возьми.

Девушке не больше восемнадцати лет, она высокая, кажется, немного худощавой, но, успев окинуть ее взглядом с ног до головы вблизи, я убедился, что все, как говорится, при ней.

Когда девушка подходит к нам вновь, Тилл говорит ей:

– Ваше начальство должно день и ночь молиться на вас, милая барышня. Пока вы здесь, это заведение будет процветать.

Названия самых дорогих блюд – впрочем, здесь они не так уж дороги – слетают с уст Тилла одно за другим; произнося некоторые из них, он громко причмокивает, удивляется, что я отрицательно качаю головой. В конце концов, когда я заказываю всего лишь отбивную, он говорит девушке:

– Принесите этому господину отбивную, но вместе с ней подайте и то, что закажу сейчас я. Посмотрим, соблазнит ли его ваша кухня. Неплохо, если бы вы намекнули об этом шеф повару.

Девушка записывает пространный заказ и уходит.

– Ты что, разбогател? – спрашиваю я.

– Не столько разбогател, сколько счастлив, что встретил тебя. Ну разве мог я рассчитывать на встречу со старым другом в каком то баре? Что ни говори, а те, кто наверху…

– Наверху? С чего ты взял!

– Да ты не прибедняйся.