– Нет. Ничего не знаю.

– Эх, – машет он рукой. – Долго придется рассказывать. Поверь, и без того уже осточертело все. Но попытаюсь покороче…

Девушка, рискованно балансируя, несет заказанные блюда; но все обходится благополучно, она уставляет тарелками стол, потом пододвигает к нему столик поменьше и уходит за тем, что не уместилось на подносе.

– Помнишь, как на проспекте Ракоци нас чуть не ухлопали? – Он подмигивает мне. – Не вывернись мы тогда, теперь, пожалуй, назвали бы улицы нашими именами. Две улицы рядом. Улица Мате и улица Тилла. Неплохо звучит, а?

Девушка подала уже все блюда, Тилл заказывает напитки.

– Мне не хотелось бы стать улицей, – говорю я. – Во всяком случае, в настоящее время.

– Мне и в будущем не хотелось бы, – говорит Тилл. – Незавидная участь, особенно если не подметают, не ремонтируют как следует. – Он становится серьезным. – Именно за подобный ремонт я и бьюсь сейчас. Конечно, слава богу, не об улице речь. Хочу добиться реабилитации и не успокоюсь до тех пор, пока мне это не удастся. Но что я с конца начинаю? Лучше начать с того момента, когда ты сбежал на проспекте Ракоци. Но прежде всего давай подзаправимся.

Ужин подходит к концу. Больше половины блюд остается. Девушка уговаривает хотя бы попробовать рыбу, запеченную в тесте, ибо мы даже не притронулись к ней.

– Скушайте вы, дорогая, за мое здоровье, – предлагает ей Тилл. – И если очень понравится, завтра закажу вам еще порцию. Ладно?

Девушка краснеет, берет тарелки и уносит.

Мы выпиваем по бокалу вина, Тилл закуривает.

– А с тобой что стряслось, старина? Каким ветром тебя занесло сюда? Как тогда унес ноги? – Он смеется. – Ты напомнил мне наши лучшие годы, футбол…

Я тоже смеюсь.

– Ну, рассказывай, где работаешь? – допытывается он. – На прежнем заводе?

– Да.

– А сейчас что же, в отпуске? Откуда у тебя столько свободного времени?

– Да, в отпуске, – подхватываю я, пожалуй, с излишней поспешностью.

Тилл замечает это.

– Серьезно? – спрашивает он и смотрит на меня испытующе.

– Конечно, серьезно. Разве мне не полагается отпуск, а?

– И ты его так бездарно проводишь здесь, в Будапеште?

– Ездил на Балатон, но сбежал оттуда. Как раз вчера вечером, перед тем как мы встретились. Разве плохой отдых – бродить по ночному Будапешту? Обычно ведь не остается ни времени, ни сил…

– Да, да, – соглашается он. – А там, глядишь, приглянется какая нибудь девочка… А?

Тилл изменился. Не те уже манеры, не осталось и следа былого превосходства, которым он дорожил в институте, как фамильной реликвией. Теперь он в какой то мере приблизился к людям, стал более общительным, но вместе с тем остался чужим среди них, поскольку был груб, порой жесток.

– Ты по прежнему инженер? Или поднялся выше? – продолжает спрашивать Тилл.

У меня такое чувство, что каждый вопрос его продиктован подозрительностью или завистью.

– Стал директором, – отвечаю я.

– Колоссально! – восклицает он. – Занял мое место. Я скатился вниз, ты возвысился. Как видно, на проспекте Ракоци ты тогда побежал по верной дорожке. Выходит, родился в сорочке. Мне не повезло. Когда мы удрали оттуда… – Он хватает меня за руку. – Однако сначала расскажи, старина, как ты стал директором. Это поистине грандиозно! Может, и мне окажешь услугу. А?

– Возможно, – отвечаю я. – Хотя у тебя ведь другая специальность.

– Я не то имею в виду! Что ты! – Он говорит громко, энергично жестикулируя.