Вдруг без всякого перехода, Горилла спрашивает:

– Вы слышали когда нибудь о Шамфорте?

Он старательно выговаривает каждую букву, добиваясь правильного произношения с риском сломать язык. Произнося букву «ш», от усердия он даже брызжет слюной.

– Назовите, пожалуйста, по буквам.

Он не отказывается. Я не могу удержаться и смеюсь. Произношу так, как нужно.

– Думаете, – ворчит он, – достаточно уметь правильно выговаривать его имя? Надо понимать его мысли.

– Прошу прощения.

– Этот Шамфорт, – продолжает он с тем же ференцварошским произношением, – где то написал самые мудрые слова, какие я когда либо слышал. «Счастье – мудреная штука, его и в самом себе обрести нелегко, а найти где бы то ни было – и подавно».

– Как же вы понимаете это?

– Ищу, – после довольно таки продолжительной паузы произносит он. Затем начинает расспрашивать о музыке, о поэзии и особенно о восточной философии. По его мнению, буддизм – это самое совершенное мировоззрение, какое когда либо создало человечество. В данный момент его интересует японский синтоизм, он где то раздобыл книжку о нем и читает по вечерам.

– Из за этого и техникум бросили? – спрашиваю я с удивлением.

– Да, – отвечает он в свою очередь тоже с оттенком удивления. – Вам, право же, следовало бы понять, почему я не стремлюсь подняться ни на ступеньку выше. Каждый шаг по пути преуспеяния отдаляет человека от его сущности. Жажда власти делает его лицемерным, эгоистичным, беспощадным, жестоким, подлым…

В конце перерыва к нам подходит Борош и, подбоченясь, злорадно усмехается.

– Ну, Горилла, – говорит он Надору, – как твой помощник? Вырабатывает норму? Если нет, выгоним. Котел у нас общий, паразитов в своей компании не потерпим.

Надор, как и подобает тугодуму, обмозговывает ответ, но Борош давно уже не обращает на него внимания, подает мне знак, подзывает к себе и шепчет на ухо:

– Слушай, старина. Мы приняли тебя в бригаду, и в таких случаях полагается вспрыснуть. Так уж заведено.

– Раз заведено, значит, заведено, – соглашаюсь я.

– Тогда отметим в «Золотом веке». Да не бойся, поужинаем, выпьем немного вина, и все. Если нет денег, не беда – сложимся, в получку отдашь.

Горилла стоит в стороне, прислушивается.

– Ему не говори, – еще тише шепчет Борош. – Он прижимистый, если узнает, чего доброго, придет, а коли выпьет рюмку другую, начнет плакаться, мол, у меня семья, жена, дети и тому подобное. Иногда можно и взять его для потехи, но на сей раз лучше обойтись без него.

– Понятно.

– Значит, говорю остальным? Я имею в виду Силади и Барона. Одним словом, вчетвером.

– Да, да, конечно.

Когда он уходит, Горилла мрачно спрашивает:

– Что обо мне трепал этот кретин?

Я лепечу что то бессвязное. Чувствую, он догадывается обо всем и уже до самого конца работы угрюмо молчит.

2

Мы входим в ресторан «Золотой век». Тилл широкими шагами идет впереди, засунув руки в карманы и расправив плечи – так он выглядит еще внушительнее, – вертит головой, замечает официантку, идет прямо к ней, спрашивает, какие столики она обслуживает, и садится там, куда показала Илонка.

Борош задерживается в дверях, таращит на девушку глаза, ждет, когда Илонка поравняется с ним. Улучив момент, внезапно хватает ее за руку, поворачивает оторопевшую девушку к себе и пристально смотрит ей в глаза.

– Послушай, детка, – говорит он ей вполне серьезно, – ты меня ищешь, а?

– Нет, нет, – испуганно возражает Илонка.