– Никто, ни у кого не хватило бы сил, – подхватывает Тилл. – Это и в самом деле был смертельный трюк, шапку снимешь, увидев такое…

Борош рассказывает: на шестом этаже одной из строек из под колеса вагонетки с бетоном выскочил клин, и она покатилась в ту сторону, где внизу работали заготовщики бетона; если бы она свалилась, наверняка кого нибудь раздавила в лепешку. Горилла заметил это, бросился за вагонеткой, схватил ее одной рукой. Вагонетка докатилась до края – колеса уже повисли над бездной, – увлекая за собой сдерживавшую руку, туловище. Горилла прижался к бетонному полу, все оцепенели: казалось, вагонетка вот вот рухнет, потащит его за собой или же оторвет руку по самое плечо. А Горилла все держал. Его длинная ручища вытянулась, тело огромным усилием прижалось к бетону. Прошло несколько мгновений, прежде чем кто то обрел дар речи и крикнул вниз ничего не подозревавшим бетонщикам.

– Целую неделю Горилла провалялся в больнице, – снова вступает в разговор Тилл, – а когда вышел, ему предложили путевку на три недели в Варну. Так нет, старина, он отказался от нее. Заладил, что уже использовал свой отпуск, и ни в какую. Его стали уговаривать, мол, это тебе награда за твой поступок. Тогда он наотрез отказался взять путевку, никакого, говорит, вознаграждения не приму за это.

Пьем. В голове у меня сумбур, устал неимоверно.

К нам подходит цыган, склоняется, начинает что то наигрывать. Никто не реагирует, но он все играет и тихонько напевает. Наконец Борош подхватывает припев и, чуть тряхнув головой, поет вместе с цыганом.

Я встаю. Через боковую дверь выхожу во двор. Две старые шелковицы, расшатанные скамейки, столики, стулья, наверно, когда то здесь была открытая площадка. В углу пустая собачья конура. Грязь, мусор, кирпичи. Через ворота выхожу на улицу.

Поздний вечер. Из открытой двери ресторана на мостовую вырывается свет. У буфетной стойки люди в белых рубашках размахивают зажатыми в руках пивными кружками, чуть дальше обнимаются женщина и мужчина.

Прохаживаюсь взад и вперед, глубоко дышу, немного освежаюсь, затем медленно бреду обратно. Прохожу мимо официантки, она стоит спиной ко мне. Мною овладевает сильное желание обнять ее, прижать к себе. Девушка, словно предчувствуя что то поворачивается, с любопытством смотрит на меня. Не выдает ли меня мой взгляд?

– Девушка, – говорю я ей, – вы не свободны после закрытия?

Я сам удивляюсь себе, девушка тоже удивлена, краснеет, вежливо отказывается.

– К сожалению, нет. Надеюсь, вы не обидитесь?

– Нет, не обижусь.

Мне хочется еще что то сказать в доказательство того, что я не только не обижаюсь, а наоборот, рад этому, потому что, пожалуй, разочаровался бы в ней, если бы она согласилась. Я беру ее руку, целую. Она вскрикивает и убегает. Я направляюсь в глубь зала, пьяные у буфетной стойки пропускают меня, ухмыляются. Я сажусь.

Борош заунывно поет, на лице Силади бессмысленная улыбка, Тилл ест. Жует жареную колбасу, брызгая жиром.

– Ну, Яни, – обращается он ко мне с полным ртом. – Вот и обмыли тебя. Все ты испробовал: и на кране поработал, знаешь, как кладут стены, и засыпал щебень – одним словом, узнал, почем фунт пролетарского лиха. А теперь послушайся моего совета – ступай себе домой и забудь все. Человек может споткнуться, упасть, но потом – пусть даже не сразу – все же поднимется на ноги. Нельзя прожить всю жизнь, уткнувшись носом в лужу. – Он пьет, на кромке стакана остается жирный след. – Верно? А? – Тилл продолжает есть, выплевывая изо рта слова, как шелуху семечек. – Ты делаешь глупость, и я боюсь, как бы в конце концов твое дурачество не надоело тем, наверху, и они не одобрили твоего намерения.

– Хорошо, я подумаю.