|
Случалось и застревать с машиной. Как то раз я промучился с вечера до утра, так и пришлось лошадьми вытаскивать. Тогда то заместитель министра и сказал: «Хватит, Геза. Так дальше не пойдет, надо „газиком“ обзаводиться». Это советский вездеход, он пройдет где угодно, хоть в преисподнюю въедет, хотя дорога туда, говорят, круче некуда. Сказано – сделано, – продолжает Силади, – в середине лета мы получили «газик» и вскоре поехали. Кооператив, охотничий домик – все как всегда. Компания уже ждала нас. Старик вошел в дом, я остался возле машины отрегулировать зажигание. Старик вышел и заворчал на меня: «Какого лешего зря гоняешь мотор, Геза?» – «А разве не поедем?» – спрашиваю я. «Попозже». Я заглушил мотор, вылез из машины и стал привязывать канат. Теперь уже не придется лазить в чащобу за убитой добычей, думал я, тащить на горбу оленя или кабана через овраги, кусты, заросли, как раньше. Привяжу к «газику» веревку и любую добычу вытащу. С какой стати мне надрываться, черт возьми, ведь им все равно нужны только трофеи, а шкура и мясо достанутся леснику и кооперативу. Им и с грязью сойдет. Если не нравится, пусть сами вытаскивают на себе. А что касается паршивых трофеев, то, думаю, заранее отделю их от туши и спрячу. Так вот, значит, привязываю канат и вдруг слышу рев мотора: между деревьями прямо на меня прет «мерседес». Я остолбенел, увидев за рулем начальника транспортного отдела Бартока. Он выскочил из машины и помог выйти трем женщинам. Вот так да! Барток был вечно недоволен всеми, может быть, страдал желудком, только скрывал. Он все скрывал, даже норму расхода горючего, чтобы потом распекать нас за каждый грамм бензина. Мы все ненавидели его. Этих трех женщин раньше я никогда не видел. Стало темнеть. Женщины вошли в охотничий домик. Немного погодя оттуда вышел заместитель министра. Уже под мухой, глаза осоловели, в руках ружье. Он наставил его на меня и говорит: «Слушай, Геза, ты должен оглохнуть, ослепнуть и онеметь!» – «Само собой разумеется, – говорю я, – и без ружья я давно уже и глух, и нем». – «Это что, – не унимается он, – надо, чтоб ни гу гу». – «Буду нем как могила, вас устраивает, товарищ заместитель министра?» – «Вполне. А теперь приказываю: поезжайте с Бартоком в деревню, пробудете там до утра. Понятно?» – «Яснее ясного», – отвечаю я. На рассвете мы возвратились. Кругом стояла тишина. Окна охотничьего домика были распахнуты, но двери заперты. Я заглянул в окно, вижу – все вповалку спят на полу…
– Ну а дальше? – злобно шипит Борош. – Все, – отвечает Силади. – А месса? – Откуда мне знать? Я не видел. – Скотина, только раздразнил, – ругается Борош. Тилл смеется, заговорщически подмигивает мне. Но от Бороша не так то просто отделаться. – А в другие разы ничего такого не было? Не заставляй себя упрашивать, черт возьми, рассказывай. – До другого раза я не дожил, меня вытурили. Рассказать про это? Или не интересно? Вот уж это поистине похоронная месса! – Расскажи, – прошу теперь я. – Через несколько дней Барток, чтобы на всякий случай застраховать себя, пошел к секретарю парторганизации министерства. Не знаю, то ли он испугался, как бы эта история не получила огласки, и тогда он, как начальник транспортного отдела, тоже влипнет, то ли в нем заговорила совесть. Не берусь судить, но факт остается фактом, и ему пришлось поплатиться за свой опрометчивый шаг. Беда началась с того, что, придя в партком, он сразу же сдрейфил и вместо того, чтобы честно и прямо все рассказать, начал вилять вокруг да около, насчет незаконного пользования машинами, о фиктивных путевых листах, о левых пассажирах, о злоупотреблении служебными машинами со стороны начальников главков и кое кого повыше… Секретарь парткома просил его говорить конкретнее, но так ничего и не добился. |
