В общем, Гуз своей доченьке ни в чем не отказывал и позволял ей колотить узников-старичков, набивая им шишки, к которым она питала неодолимую страсть. Но прошло еще немного времени, и Гуз всерьез забеспокоился. Он вдруг сообразил, что в один прекрасный день ему придется выдавать Берник замуж. До свадьбы, разумеется, было пока далеко, но начальник тюрьмы сказал себе: если дорога трудная, выходить нужно загодя.

В случае с Берник дорога была не просто трудной, а смертельно опасной. Если честно, то и дороги-то не было, а были дикие джунгли.

По манерам и привычкам десятилетней Берник распознать в ней девочку из хорошей семьи было, скажем прямо, непросто. И это печалило Гуза. Его не волновали избитые старички — они свое заслужили. И задушенные гувернантки тоже — скорее всего, у них были порочные методы воспитания. Но когда Берник заставила главного повара Гнобля опустить палец в кипящее масло, а потом съесть его как жаркое на косточке, Гуз обеспокоился.

Он рассчитал повара, так как тот не мог больше стряпать, а Берник лишил десерта.

С этого дня начальник тюрьмы решил всерьез заняться воспитанием дочери. Она могла вырасти грубиянкой.

Ему повезло: до него дошел слух о чудо-человеке, короле политеса и мастере ладить со всеми на свете. Оказалось, что и ходить за ним далеко не надо, он был здесь, у начальника под рукой: эксперта по вежливости недавно прислали в Гнобль на должность всего-на-всего помощника надзирателя. Но, как известно, слава впереди бежит, и в Гнобле этот уникум сразу же стал знаменитостью: одни его манерам завидовали, другие за эти манеры терпеть не могли. Чудо-мастер всегда улыбался, говорил цветисто и звался Пюре.

В субботу утром Пюре явился в дом Альзанов.

— Примите мои наилучшие пожелания, — поприветствовал он хозяина.

— А вы мои, — сделал попытку ответить любезностью на любезность грозный начальник.

— Мне сообщили, что вы изволили пожелать меня видеть… Для меня это слишком большая честь… Хотелось бы узнать, по какой причине я удостоился вашего благосклонного внимания.

— Я… Моя дочка…

— Ваша дочка, — повторил Пюре и звонко рассмеялся, хотя, честное слово, ничего смешного тут и близко не было.

— Да, именно. Моя дочь Берник.

— Берник! — воскликнул Пюре и рассмеялся до того звонко, что слушать было противно.

Гуз Альзан взял Пюре в свои лапищи, помесил немного и прижал к двери кабинета.

— Чего смеялся?

— Н-нич-чего… Для хорошего настроения…

— Ладно, поверю. Так вот, я хочу, чтобы моя дочь стала барышней.

Пюре тут же взялся за дело. До тюрьмы он работал с самыми опасными разбойниками Джо Мича, но три дня, которые он провел с Берник Альзан, стали худшими в его жизни. В следующий вторник он вошел в кабинет начальника. На дворе стоял апрель, погода была самая весенняя.

— Ну? — спросил Гуз, преисполненный радужных надежд.

Но в свете фонарей под глазами Пюре надежды его померкли. А уж шишек на голове у Пюре было столько, что казалось, будто он надел самый шишкастый шишак.

— Профу меня уфолить, гофподин Альфан.

Зато зубов, как видно, у Пюре здорово поубавилось, и теперь ему точно было не до смеха, он и говорил-то с большим трудом.