Это невозможно! Гуз не может отпустить свою Берник с девчонкой двенадцати лет, которую неделю назад и в глаза не видел. Пикник предполагается послезавтра, как раз накануне казни Лолнессов, на которую непременно пожалует Джо Мич. Нет, он не может допустить никакого риска в такой ответственный момент.

Буль невозмутимо ждала ответа. И не сводила глаз с начальника. Можно было подумать, она читает его мысли.

Буль чувствовала, что он колеблется. Видела, что сомнения вот-вот возьмут над ним верх.

А Гуз внезапно задумался: как могло случиться, что он доверился этой девчонке? Что он знает об этой Буль? Ничего. Абсолютно ничего. И сейчас самое время отказаться от ее услуг. Буль почувствовала, что начальник готов выпроводить ее за дверь.

Нужно было что-то придумать, и как можно скорее.

Ей пришла в голову ужасная мысль.

В кабинете начальника, кроме них двоих, находился еще заключенный, он натирал пол. Стоя на коленях как раз неподалеку от Буль, он изо всех сил тер пол тряпкой, наводя на него блеск. Елозя по полу, бедолага уже ободрал себе все коленки, тощий и безнадежно грустный, не в силах понять, за что попал в тюрьму. Он был одним из многих, кто жил себе тихо-мирно, и вдруг к нему в дом вломилась стража, и его отправили в Гнобль. Когда такие, как он, спрашивали, что они такого сделали, им отвечали: «Государственная тайна».

Буль с притворной деликатностью сделала несколько маленьких шажков, подойдя поближе к полотеру. Гуз заметил ее движение. Он следил за Буль, не спуская глаз. Эта девочка внушала ему беспокойство. Он хотел понять, что ей надо.

— Решайтесь же! — сказала она, топнула ногой и раздавила руку заключенного.

На сердце начальника потеплело — она была из своих! Не могла быть дурной девчонкой! Он весело хихикнул и велел жалобно скулящему узнику отправляться обратно в камеру.

Буль не шевелилась. Только глаза у нее покраснели. Жалобный всхлип заключенного разорвал ей сердце пополам, и она едва не потеряла сознание.

— Ладно, так и быть, — согласился Гуз.

Буль собрала все свои силы, чтобы голос у нее звучал все так же твердо и холодно, когда она будет давать распоряжения, что положить в корзинки для пикника. Она потребовала жучиного жаркого, эклеров с медом и чтобы корзинки были прикрыты белыми в красную клетку салфетками.

— Иначе пикник будет ненастоящим, — грозно предупредила она и вышла.

Буль пришла тридцатого апреля в десять часов утра. У ворот Гнобля маленькая Берник ждала ее с корзинкой в руках, в платьице с кружевами и соломенной шляпке. Позади нее стояли девять охранников с такими же корзинками и в таких же соломенных шляпках.

Буль не разгневалась. Она вызвала Гуза и осведомилась, что, по его мнению, будут делать на пикнике эти славные ребята.

— Они вас не побеспокоят. Они для безопасности.

Поторговавшись как следует, остановились на двух. Буль даже получила право выбрать тех, какие ей больше нравятся. Она выбрала самых сонных. У Мине челка спускалась на глаза, как занавеска, у Пульпа рот был большой, как у лягушки, а глазки крошечные, как мушиный зад.

Гуз Альзан смотрел вслед удалявшейся четверке.

Берник взяла подругу за руку. Еще несколько дней назад Берник вцепилась бы в эту руку, исцарапала, выдрала бы ногти, но теперь она чинно шла рядом. В своей соломенной шляпке и с кружевным зонтиком Берник была точь-в-точь девочкой со старинной гравюры.

Гуз глаз не мог оторвать от своей принцессы.

Жаль, что чудесная картинка недолго оставалась лучшим воспоминанием Гуза Альзана.

В шесть часов вечера дежурный сообщил, что с ним желают поговорить. Оказалось, что это Пульп. Он был один, полумертвый от усталости.