Нет, не Петр Великий она, не могла действовать так, как считала нужным. Не могла Екатерина кардинально менять Россию. А после уже и не хотела, находя свое положение приемлемым. Да и ей многое позволялось. Элиты ценили тот застой, в который вошла Россия в последнее десятилетие правления Екатерины Великой. Отсюда фаворитизм, превратившийся в карикатуру. Сильные и решительные Орловы, деятельный Потемкин, были и иные, кто не только согревал постель женщины-самодержцы, но и принимал участие в государственных делах. Были в фаворитах умницы, были дураки, или несоответствующие требованиям императрицы.

А есть Платон Зубов — никчемный, но веселый, какой-то наивный, чуткий. Большой ребенок, собирать разбросанные игрушки за которым Екатерине нравилось. Он и сам был любимой игрушкой стареющей женщины. И вот…

— Государыня… — в спальню к императрице ворвалась близкая подруга Екатерины Алексеевны Марья Саввишна Перекусихина.

— Марыйя Савийшна, я попросил би вас выйти, — на пути камер-юнгфрау встал главный лейб-медик Джон Самюэль Роджерсон.

— Нет, это вы позвольте, сударь! — вскричала подруга императрицы.

Роджерсон знал по какой причине прибыла Перекусихина. Более часа назад во дворец прибыл слуга от Николая Александровича Зубова. Ранен Платон Александрович и ему нужна квалифицированная помощь. При дворце в лейб-медиках были разные специалисты, нашелся и тот, кто более остальных мог помочь в обработке и лечении огнестрельных ранений. Вот его-то и послал лейб-медик Роджерсон, оставшись подле императрицы.

Екатерине Алексеевне еще два дня тому назад стало плохо. Вначале сильно заболела голова, но это случалось довольно часто. Императрица не желала принимать лекарства, заартачилась, советуя лейб-медику лишь пустить кровь. Тогда Екатерина, усмехаясь ответила Роджерсону:

— Лекарство помещает моим занятиям, довольно и того, что посмотрю на тебя.

И тогда Марья Саввишна предложила прогулку на санях, на свежем воздухе [из рассказов самой Перекусихиной].

Императрице стало лучше, но ненадолго. На следующий день боли в голове усилились настолько, что государыня уже торопила своего лейб-медика, чтобы тот готовил все новые порции лекарств, только бы снизить болевые ощущения.

И вот в таком состоянии, да еще и со стремящимся выпрыгнуть из груди сердцем, Екатерина Алексеевна пребывала последние сутки. Потому Роджерсон, верный своему профессионализму, сделал все, чтобы только оградить самодержавную пациентку от душевных потрясений, которые способны убить государыню.

Лейб-медик при дворе — это значительная фигура, приказам которой могут подчиниться не только придворные лакеи, но даже и гвардейская стража. Джон Самюэл собирался сам рассказать о случившемся, но прежде добиться хоть незначительного улучшения, а лучше купирования кризиса. Да и сведений было крайне мало. В дом, к Николаю Зубову были отправлены люди, чтобы узнать все подробно, но никто еще не вернулся. Это могло означать в числе прочего и то, что за жизнь фаворита борются. А, если так, то нечего терзать государыню неизвестностями и домыслами. И пусть после англичанина с позором вышлют на родные острова, он выполнит свой долг до конца. Там, в Англии, его поймут и оценят поступок. Так что без хорошо оплачиваемой работы, медик не останется.

Роджерсон мотал в отрицании головой, показывая, что нельзя говорить, и Перекусихина даже засомневалась. Может быть Марья Саввишна и не рассказала ничего, но тут в ситуацию вмешалась сама государыня.

— Ну, Марья Саввишна, сказывай, зачем пожаловала, да живо! — потребовала императрица, но этот голос был старой, больной женщины, с долей хрипотцы.

— В Платона Александровича стреляли, он ранен, может и убит! — выпалила Перекусихина, укладывая Екатерину Великую в обшитый черным бархатом гроб.

— Дура баба! — проворчал англичанин Роджерсон, произнеся слова без намека на акцент.