Метрдотель зала, мистер Гревски, немного удивился, завидев «господина Мейсона в столь ранний час», но поспешил заверить, что его любимый столик не занят, а обед, как всегда, будет готов через двадцать минут.

— Поставьте еще один прибор, — приказал Мейсон.

— Для дамы или для господина? — живо поинтересовался метрдотель.

— А что, есть разница? — удивился Мейсон.

— Конечно, — тонко улыбнулся мистер Гревски. — В обслуживании и в деталях. Если вы обратите внимание, то наверняка заметите эту разницу.

— Вряд ли, — усмехнулся Мейсон. — На этот раз второй прибор тоже будет мужским.

Мейсон занял свой столик в углу, спиной к стене, а лицом к публике. Расстегнул пиджак и незаметно нащупал рукоятку «кольта». Посетителей совсем немного, и вся публика приличная.

«Интересно, кто здесь подсадной? — оглядел Мейсон дюжину чинных седовласых или лысых джентльменов, отдающих дань кухне „Меркурия“. — Разве по роже определишь? Интересно, мой абонент уже здесь?»

Доктор Эдвард появился в зале ровно в шестнадцать ноль-ноль, и Мейсон сразу догадался, что это именно он.

Мистер Гревски проводил к мейсоновскому столику смуглого, черноволосого мужчину лет тридцати. Несколько сухощав, прекрасно сложен, Держался свободно, со спокойной грацией спортсмена.

Мужчина быстрым взглядом скользнул по залу и направился прямо к столику Мейсона. Остановился в двух шагах и, улыбнувшись, осведомился:

— Полковник Мейсон?

— В отставке, — упрямо поправил Мейсон. — Позвольте в свою очередь…

— Эдвард. Эдвард Фитцжеральд, — и он протянул Мейсону холеную руку. Однако наблюдательный Мейсон заметил сплющенные суставы пальцев, как у профессиональных боксеров.

Поколебавшись долю секунды, полковник в ответ приподнялся и сунул свою корявую ладонь. Они обменялись рукопожатием, кожа у Эдварда оказалась нежная, как у женщины, но хватка — сильная и цепкая. В кресла они опустились одновременно и с минуту изучали друг друга с неприкрытым интересом.

Внешность Фитцжеральда Мейсону сразу чем-то неуловимо понравилась, но и насторожила одновременно. Уж очень много было в этой внешности противоречивых черточек. Черные глаза умны и насмешливы, но где-то в глубине — жесткие и неумолимые. Взгляд открытый, но с хитринкой. Упругая смуглая кожа плотно обтягивала скулы, лишь в уголках рта собираясь в едва приметные складки. Правильный нос, четко очерченная линия рта. Природа, создавая черты Эдварда, пользовалась ювелирным инструментом. И все же аристократической изысканности в его лице не было.

Эдвард первым нарушил молчание:

— Вы, господин полковник, даже и не подозреваете, какое доверие я оказал вам минуту назад.

— Да? И в чем оно заключалось?

— Я назвал свои настоящие фамилию и имя.

«Неплохое начало, — отметил Мейсон, — если не врет», — а вслух полюбопытствовал:

— Чем же вызвано такое доверие?

— Я просто хорошо изучил вас, сэр. Вам можно доверять. Это не комплимент, а констатация факта. Даже если мы не договоримся, вы сумеете забыть мое имя и не воскрешать его в памяти. В этом я уверен.

— Так… А о чем мы должны договориться? — тотчас не стерпел прямолинейный Мейсон.

Фитцжеральд усмехнулся и покачал головой:

— Не спешите, господин полковник… Кстати, я гораздо проще, чем кажусь, а поэтому называйте меня просто Эдом — без церемоний.