Это они связывали в одно целое виноградники и давильню Алнез в предгорьях на севере, телятники и бычьи хлевы Маделар на юге, ямы, где брали глину горшечники на Горшечной улице, и кузнецов гильдии оружейников, и даже дальние кузницы, что стояли почти у Орлиного Гнезда.

Были тут и те, кто составлял суть города. Кузнец с мощными руками — в скромном, коричневого цвета берете. Но из бархата. И в толстом камзоле с кожаными вставками. Даже с карманами — я это отметил. Вокруг — десяток празднично одетых подмастерьев или родственников — только мужчины. Возможно, идут свататься.

Чуть дальше — двое в белоснежных одеждах. Налипшая на штаны и куртки шерсть делала их почти пушистыми. Если бы не покрасневшие от лёгкого морозца, загрубевшие от работы на воздухе довольно злобные рожи — можно было бы назвать их умильно пушистыми. Судя по тому, что один тащил с собой здоровенные стальные ножницы, богато украшенные серебром, как и любой инструмент из хорошего металла, — не простые чесальщики или ворсователи. Но и не владельцы, иначе бы на поясе обязательно висел караэнский меч, как символ статуса. Скорее всего, надсмотрщики.

Чужеземец, ничего не знающий ни о Караэне, ни о его огромных богатствах, всё же, глядя на тех, кто переходит сейчас канал в обоих направлениях, мог бы составить себе довольно цельное представление о большом и разнообразном хозяйстве, центром которого является обнесённый стеной небольшой, по моим меркам, городок.

Но только человек, хорошо осведомлённый о делах внутри (к которым, надеюсь, отношусь и я), мог заметить маленькие нюансы, что давали глубину.

Вон тот мужичок лет пятидесяти, с седой длинной бородкой, верхом на маленькой лошадке. Кутается в добротный шерстяной плащ, с зеленой отторочкой по бокам, но из некрашеной, серой шерсти. Такой же подчёркнуто серый берет, явно не из бархата, а из караэнского сукна. Судя по массивной кожаной сумке характерной формы — явно писарь. Рядом с ним, в добротной одежде (одни только кожаные сапоги чего стоят), идёт быстрым шагом человек с массивной серебряной бляхой на бархатном берете — символом того, что его имя есть в Серебряной Книге. Ну и караэнский меч на боку — куда же без этого. Я почти уверен: тот, что пеший — наниматель первого. Видимо, не нашлось второй лошади, но уступить седло писарю отнюдь не зазорно. Ремесленник из Старого города, возвращающийся из своих владений в контадо после описи имущества. А может, даже член одной из городских комиссий.

Писари, особенно после того как Вокула совершил чернильную революцию, придумав «екселевские» таблицы, становились в Караэне всё более и более уважаемыми людьми, выполняя функции бухгалтеров и нотариусов. А отчётность проникала во всё большие сферы жизни, упорядочивая торговые отношения и превращая довольно примитивную экономику во что-то более сложное. И эффективное. Не думаю, что ещё пару лет назад люди Караэна смогли бы так же быстро и легко превратить зерно, рулоны сукна и желание — в амбары, камень и стены в Устье.

Караэн сам растил для меня будущих бюрократов. Увы, иначе тут было нельзя — я уже обжёгся на попытке создать регулярную пехоту и знал: слишком уж хрупок и ненадёжен сам фундамент этого общества, всё ещё далёкого от государства, чтобы пытаться создать что-то с нуля.

С моими регулярами, кстати, произошёл долгожданный прорыв — как раз в тот момент, когда я уже махнул на всё рукой. Умывшись кровью в битве с сорской пехотой, Великие Семьи осознали необходимость иметь под рукой нечто близкое по боеспособности.