Я взошёл на возвышение, подождал, пока Сперат отодвинет мой стул, — и сел. С грохотом доспехов. Я так к ним привык, что перестаю замечать.

Подали тёплый хлеб, дорогущие заморские оливки и запечённую в засахаренных персиках дичь. Вино плеснули в кубки. И на какое-то время мир стал простым.

— Простите, господа, — сказал я, глядя на их безупречно отглаженные камзолы и золотые цепи поверх. — Кажется, я всё ещё в доспехах. Надеюсь, я никого не смущаю?

— Да ладно тебе, — хмыкнул Гарвин Алнез, откинувшись на спинку стула. — У меня под камзолом кольчуга. Просто надел чуть тоньше обычной.

— Всё же, — я покачал головой, — надо бы снять. Хочу немного притвориться хозяином на своём празднике, где только друзья.

Я поднялся, махнул рукой в сторону бокового выхода:

— Идёмте со мной. У меня тут неподалёку павильон — мастерская художников. Уютно, светло. И стены расписаны. Адель хотела обустроить там приёмную — если вдруг нагрянут союзники или другие не знатные просители. А заодно и держать там мои сапоги. Подальше от спальни.

Гарвин захохотал. Роннель сдержанно улыбнулся.

— Ты окружил себя роскошью, — заметил Тибальт, вставая. — Это опасно для воина.

— Не страшно, пока он не обзавёлся сменной обувью, — не удержался от подколки Роннель. — Пожалуй, только тогда я бы был уверен, что он совсем размяк.

Мы пересекались с ними то в Золотой Палате, то, реже, они заходили ко мне. Все — кроме Вирака. Его появление в городе всегда вызывало лёгкую панику. Но только после того, как мы вместе бились против общего врага, мы стали… Хорошими знакомыми.

Мы вошли в павильон. Там и правда было тихо: запах масляной краски, ящик с палитрами, аккуратно убранный мольберт. На стенах — зарисовки полей, гор, даже один портрет Адель, ещё не законченный. Я на ходу скинул в руки слуг латные наручи и развёл руки, пока они расстёгивали ремни наплечников и остальные элементы лат.

— Сперат, наполни нам кубки, — бросил я через плечо. Оруженосцы моих гостей тут же придвинулись ближе — кубки сеньоров они не выпускали из рук и не оставляли без присмотра. Сперат хмуро кивнул и выудил из жадносумки припасённый для особого случая очень дорогой стеклянный бутыль. Всегда нужно знать, чем стоит хвастаться.

Алнез протянул руку. Сперат с поклоном отдал ему бутыль. Гарвин прошёлся взглядом по пергаментному свитку, обёрнутому вокруг стекла, пока Роннель и Вирак осматривались, довольно бесцеремонно ступая сапогами по разложенным на полу наброскам.

— Почти уверен, что это настоящее таэнское, — наконец заключил Гарвин. — К тому же, мы такие бутыли не продавали уже пару лет.

У Алнез были виноградники на склонах, но не было своего «вина». Они, если верить Гарвину, небезуспешно гнали подделки самых дорогих вин. И это его неизменно забавляло.

Я с раздражением заметил, что на бархате поддоспешника остались следы от лат. Адель будет в ярости. Но посылать за камзолом не стал — сообразительный слуга уже подскочил со щёточкой и начал быстро исправлять ситуацию.

— И давно ты, значит, решил обзавестись такой мастерской? — неприятным тоном спросил Тибальт Вирак. Он кривил губы — это у него значило крайнее отвращение. А это уже плохо.

Я взял вино из рук Сперата и шагнул к Тибальту.

— Когда понял, что память слишком легко теряется. А художник — единственный, кто может остановить время. Кроме, разве что, летописца.