— Не бойся, Треве, ты всё ещё успеешь испортить атмосферу, — отозвался Вирак.

— Я для этого и пришёл, — Треве уселся в дальний угол, сложив руки на груди. — А то что за пир без соли?

Я открыл рот, чтобы успокоить… Но тут ко мне, осторожно ступая, подошёл Фанго.

— Сеньор, — сказал он сдержанным голосом. — Это от Джевала.

Он держал в руках свернутый вдвое лист, покрытый мелким почерком. Герб Красной Мантикоры выжжен прямо на сургучной печати.

— Свежий доклад, — уточнил он. — Селларе пал. Город взят.

Слова прозвучали и утонули в затянувшемся молчании. Даже Треве перестал усмехаться.

Я кивнул. Писарь в перчатках появился из-за спины Фанго, принял от него письмо, быстро разломал печать, развернул. Подставил мне, чтобы я мог прочесть.

Я пробежал глазами первые строки, где обычно полагались вежливые, витиеватые приветствия и вопросы о моей семье и делах. Их не было. Джевал писал конкретно, по делу — и не по-караэнски кратко:

'Сеньору Магну Итвису, герцогу Караэна, властителю Пылающей Змеи, правителю долины.

Селларе пал.

И расскажу я тебе, сеньор, как это было — без красивых слов, а так, как запомнилось это дело мне. Бойцу, хлебнувшим крови и пепла.

Две недели стояли мы под стенами Селларе. В шатрах — холод, в еде — черви, под ногами — камни и грязь. Но в душах была стойкость, ибо знали мы: за спиной — твоя воля и вся долина.

Селларе держался зло. Камнеметные машины били каждый день. Особенно славен был наш требушет, прозванный «Рукой Змея» — большой, гулкий, с железными обручами, выкрашенный в цвета дома Итвис. Он бросал камни такие, что целые дома рушились за стенами, и даже привратные башни Селларе мы обвалили на глазах у всего города.

Дважды враги делали вылазку. Первый раз — в ночи, с криками, под трубы и факелы, и был бой прямо под стеной. Второй раз — сожгли нашу «Руку Змея», но мы взяли деревья из ближней рощи, той самой, где селлурцы поклонялись Императору с рогами, и собрали её заново. Из проклятого леса — оружие возмездия.

А стены уже крошились. Одна из башен осела и повисла, как пьяный страж. Бреши зияли. Но в них затаились опытные убийцы и наёмники. Обломки укрывали их лучше любой брони. Арбалетчики метили в щели, но попадали в тени.

Тогда я сам вынес на руках «Пламя Мести», вынул свой черный меч, и, не говоря ни слова, пошёл в пролом. За мной двинулись сотни. С знаменами — бело-красными, с рёвом трубы, что пробрала до костей.

Сначала пошли люди Леонхарта. Их алебарды сверкали как молнии. Они прошли через мечников врага, но потеряли каждого третьего. Особенно велик был урон от тяжёлых арбалетов, которые селлурцы сняли с кораблей и прикрепили к повозкам. По улицам гнали эти колесницы смерти, и тех, кто выжил в проломе, расстреливали в упор.

Горцы, что должны были прикрыть левый фланг, опоздали. Шарились по руинам в поисках добычи. Некоторые из них так и полегли — с перстнями на пальцах и кинжалом в боку. Потом, в гневе, я велел отрезать уши у мёртвых и отправить в горы — мол, «вот, ваши сыновья, воры без чести».

Сорцы, которых я успел переманить до начала штурма, рубились секирами как демоны за наши души. Они вломились в рыбный рынок, разбили в щепки составленные в стену прилавки, пошли по пятам отступающим врагам — и… попали в засаду. С крыш домов их секли и кололи, как свиней. Ни один не вернулся.

Оплотом врага стали четыре сотни таэнских псов — Ин Да Орс. В чёрных плащах, с ликами Кровавого Императора на щитах, с тяжелыми мечами. Их предводитель, Палландо, был ранен стрелой, но сражался, пока его не свалили копейщики Караэна. Даже без него, они стояли как стена.

И только когда я снова, хоть и был уже дважды ранен, сам пошёл вперед, с двадцатью своими самыми смелыми людьми, мы смогли их потеснить.