Он подал знак. Родичи на охране — те, что в бронзе, подошли ближе. Он протянул руку… и схватил меч. Карг Харгримр.

Молния не ударила. Плиты не дрогнули. Но старейшины вздрогнули. Не от ярости. От удивления — от того, что никто не осмелился первым. Кроме него, Хогспора.

И теперь они только смотрели на него. Хогспор улыбнулся. Дураки. И трусы.

Карг Харгримр молчал. Но вес его — изменился. Рука Хогспора, привыкшая к ковке, будто держала не металл, а лёгкий, пористый камень.

— Он не твой, — сказал один из стариков. — Он не идёт к тем, кто идёт за собой.

Хогспор сжал рукоять крепче.

— А я не иду за собой. Я веду за собой, — процедил он. — Всегда вёл.

И тогда меч начал — очень медленно — греться. Но не для него.

Хогспор вскинул голову. Лицо его стало твёрдым. Он обернулся к родичам у стен:

— Уведите всех. Старейшин, гостей. Пусть останутся только мои. Пусть Карг Харгримр останется с тем, кто знает, что делать.

Стража колебалась. Они переглянулись. Один шагнул — и замер. Один из них посмотрел на Ана.

Ан не шевелился. Но в его взгляде было что-то неподвижное и опасное. Как старый ледник, подтаявший на крутом склоне.

Потом Ан шагнул вперёд.

Хогспор сжал меч. Он был лёгким. Лёгким, как пустая каска. Как пустой кошель. Как слово, сказанное без смысла. Он размахнулся — и ударил мечом Ана по лицу.

Карг Харгримр пронёсся с лёгким свистом, но не сверкнул. Лезвие скользнуло по щеке, как бритва. Появился тонкий след крови — будто черта на коже.

Хогспор выдохнул. И только теперь почувствовал: меч не просто лёгкий. Он — пуст. Он здесь не для него. Он здесь — вопреки ему.

— Второе малое свойство Карг Харгримра, — пробормотал Гравер Памяти. — «Весы сердца». Меч отринет того, кто попытается использовать его для корысти, выгоды, или недостойной бойни. Он станет лёгким, будто сделан из сухой грибницы.

Хогспор попытался ударить снова, но Ан вдруг легко, как у ребёнка, вырвал у него меч. Ударом в лицо отбросил прочь — и положил меч обратно на стол.

— Я знал. Ты с трещиной внутри, — глухо обронил он. — Отныне ты изгнан. И все твои родичи.

Потрясённое удивление Хогспора перекрыло даже боль в разбитых губах. Он так удивился, что Ан его ударил. Хотя мог бы предполагать.

А потом накатила злость — густая, как расплавленный воск. Сквозь неё пробивалась обида. Он обернулся к родичу. Тому самому, что обязан ему всем.

— Ты, шлак! Так и будешь стоять, пока рубят крепи⁈

Тот нехотя шагнул вперёд, неуверенно подняв совсем не ритуальную, а хищную, боевую кирку. И сразу отпрянул.

Старейшины.

Они шагнули разом, слаженно. Один ударил наотмашь щитом, и Хогспора — всё ещё сидевшего на полу — отбросило. Он сбил с ног одного из своих.

Старейшины выстроились стеной. Щит к щиту. И шагнули. Раз. Другой.

Хогспор закрылся руками.

Почему? Что он сделал? Это же он, Хогспор! Всё держится на нём!

Он… не знал, что делает. Не виноват. Но треснул пласт. И звук пошёл вглубь. Теперь каждый старейшина — как порода перед обвалом. Вот-вот сойдёт.

— Уходи сейчас. Если вечер застанет тебя в долине — или даже в дальних штольнях — ты умрёшь. Как и вся твоя родня. Даже те, кто ещё не отрастил бороды, — голос Ана доносился из-за спин старейшин.

И те сделали шаг. И ещё.

Родичи рядом, звеня кольчугами, растерянно смотрели на него. И тогда Хогспор всё понял.

Он вскочил — и побежал. Чтобы успеть. Успеть спасти хоть что-то.

Он бросился к боковому выходу — от него было ближе до покоев.