— Ладно, — наконец сказал Ан. — Давай выпьем. Поедим. И поговорим.

Вкус у пива был мощный, как удар кувалдой. Густой, вязкий, будто его нужно было не пить, а пережёвывать. Хлеб местный, подгорный, с горечью, привкусом земли, какой-то химии и грибным ароматом. Вообще хлеб долгобородов больше напоминал внешне горький шоколад. Зато он не портился. Я уже знал, что его много есть нельзя. У людей он мог взывать тяжелой отравление, и хотя я по дороге сюда по наводке своего проводника «осмотрел» местные сортиры, оказавшиеся весьма продвинутыми, даже со слив, проводить там следующие пару дней не хотелось. Мясо крепкое и тёмное. Козье, надо думать. Под Ченти специально для людей на стол подавали зелень, тут этого не было. Я ел, но не торопился. Потому что знал — как только тарелки опустеют, начнётся разговор.

Ан ел медленно. По-долгобородски. Не жуя, а будто утрамбовывая пищу в себя, как руду в плавильню. Его глаза — спокойные, тяжелые — не отпускали меня.

— Ты пришёл просить, — сказал он, отставляя кружку. — И, может быть, ты этого не видишь… Но это ты нуждаешься в нас. А не мы в тебе.

— Сейчас — да, — я вытер губы. — Вот только время меняет всё. Невозможная глупость, бросать зерно в землю. Если ты только не знаешь, что через год соберешь урожай. Я пришел тебя попросить бросить в землю…

— Тебе нужны мотыги? — поднял бровь Ан. Это что, попытка в юмор? Я так удивился, что даже не разозлился на то, что он меня перебил.

— Нет, Ан, — хотелось ответить колкостью, но я сдержался. Кто знает, вдруг моя ответная шутка удастся, и Ан рассмеется. И наоборот, если шутка не удачная, и вон те веселые седобородые парни за соседними столами на меня кинутся. А может, и наоборот. Нет, для стендапа публика не лучшая. — Я люблю победы. И вражда Караэна с Инсубрами означает долгую, тру…

— Победа все меняет. И поражение тоже, — снова перебил меня он. — Я слышал, ты хочешь ударить по Инобал. Тебе нужен наш хир, чтобы бросить его на весы Харгримра. Сдвинуть валун, что мешает твоему пути. Ты думаешь, мы — рукоять, которой можно качнуть? Возможно. Но ты — не тот, кто её держит.

Возможно, он подразумевал рычаг. Так, стоп.

— А кто? — нахмурился я.

— Те, кто останется. Через год. Через десять. Через пятьдесят.

Я поставил кружку. Я стал терять нить разговора.

— Говори, прямо, Ан. Что ты хочешь?

Он не сразу ответил. Посмотрел на меня. На латные перчатки и шлем, которые я снял перед едой. На древний меч, лежащий на таком же как наш столе, но поодаль. Наконец, сказал:

— Я дам тебе дважды по сто. Может, больше. Люди, за которых я ручаюсь. За плату, как положено. Они пойдут сражаться за тебя, как мы сражались у Ченти. Но только ты получишь нас, а не кто-то другой. Только ты. Только ты сможешь сказать, что долгобороды идут с тобой. Это цена.

Я кивнул.

— Я согласен.

— Ты согласен — на цену за отряд. А я говорю о другом, — он склонился ко мне ближе. — Ты хочешь, чтобы мы были частью победы. Тогда дай нам стать частью того, что будет после.

— Говори прямо.

— Союз. С Караэном. Не с Итвисом, с Караэном. Официальный. Договорённость. Вписанные права. Место в Золотой палате — хотя бы одно. Наш голос.

Я замер. Он только что потребовал невозможного.

— Они не примут вас.

— Они примут, если ты скажешь, что иначе проиграют.

— Они и не воюют. Это я…

— Смотри, Магн. Я торгуюсь, — Ан откинулся на спинку. — Прямо как ты учил. Мы не наёмники, Магн. Мы клан. Народ. Мы не хотим ещё раз быть нужными только в войну, а потом — «спасибо, бородачи, возвращайтесь в свои скалы».