— Ан, старый друг, — начал я, показывая ладони в жесте мира. Голос мой был громким, чтобы он услышал, но мягким, почти ласковым. Почти. Я давно привык, что несу угрозу. Мои слова, как ветер над пеплом, всегда таили намёк на опасность. Осторожно подбирая их, я продолжил: — Не думал, что увижу тебя здесь, среди знамён моих врагов. Помню, как мы плечом к плечу брали стены Ченти. Кровь текла рекой, но мы были на одной стороне. Соратниками. Я даже называл тебя другом. Что изменилось?

Ан замер, его глаза под шлемом сузились. Молчание длилось недолго — ровно столько, сколько нужно, чтобы искра вспыхнула пламенем. Затем он ударил кулаком по нагруднику, и резкий лязг металла раскатился вокруг, словно молотом ударили по рельсе.

— Люди! — рявкнул он, перекрывая гул хирда. — Все вы — подлые псы, что грызут кости клятв, пока не проголодаются! Ты смеешь говорить о Ченти, Магн? О дружбе? Где были твои слова, когда твои сородичи жгли наши шахты ради жалких крох руды? Где была твоя честь, когда гильдейцы Караэна обещали защиту, а потом бросили нас умирать от голода и продавали клинки из нашей стали нашим же врагам?

Я чуть склонил голову, не отводя взгляда. Пусть выговорится — ярость долгобородов как раскалённый металл: если не раздувать под ней огонь, она остынет. Но он замолчал. Сохраняя тлеющую ярость внутри. Берег её для боя. Плохо. Что-то прямо совсем никуда не годится. Пришлось мне заговорить снова:

— Ты прав, Ан, — сказал я без тени насмешки. — Люди лгут. Люди предают. Я видел это чаще, чем хотел бы. Но разве не ты говорил, что долгобороды выше этого? Что ваши слова высечены в камне, а наши — на песке? А теперь ты здесь, с теми, кто плюёт на твои шахты и могилы предков. Итвисы хотя бы чтили древние клятвы. Караэнцы не друзья тебе — они используют вас, как деревянный молот, что бросят в огонь, когда он треснет.

Ан шагнул вперёд, сжимая кулаки. Бицепсы вздулись так, что кольца кольчуги скрипнули. Его борода, густая и чёрная, задрожала от показного, наигранного гнева. Но глаза блестели холодной, равнодушной злобой — как острия арбалетных болтов, нацеленных мне в грудь.

— Камень? — прорычал он. — Наш камень трещит от ваших лживых языков! Вы, люди, клялись нам в дружбе век за веком, а потом торговали нашими жизнями, как скотом! Помнишь Ущелье Крови? Вы обещали припасы, а прислали ржавые клинки и гнилую похлёбку! Помнишь Скалу Песен? Вы вырезали наших старейшин за отказ делиться рудой и назвали это «справедливостью»! Мы держали слово, пока могли, Магн, но ваши клятвы — ветер в пустоте мертвых тоннелей!

Он сплюнул на землю. Хирд загудел, подхватывая ярость вождя — топот ног и лязг алебард отозвались эхом. Я молчал, растерянный. Я не понимал, о каких обидах он говорит. Скорее всего, и не знал их. Мы, люди, склонны забывать.

— Теперь мы берём то, что можем, и как только можем! — продолжал Ан, ткнув пальцем в мою сторону. — Караэнцы дали нам золото, сталь и месть. Они подлые, да, но их подлость — открытый вегвизир. А вы прячете нож за улыбкой! У толстых гильдейцев этот нож в руках. А когда ты задумал пырнуть нас, Магн? Если старые обещания ничего не стоят для вас, людей, почему мы должны гнить в верности, как дураки? Долгобороды больше не верят — мы сами кузнецы своей судьбы!

Я выслушал его, не шевелясь.