За ней подтянулись мелкие семейства окрестностей — кто с десятком копий, кто с парой слуг в ржавых кольчугах. Они явились наутро после битвы, принеся вести: Пьяго Тук, глава гильдии ткачей — толстый, наглый, надменный, расфуфыренный, всегда в бархате с золотыми нитями, — сбежал, бросив своих людей. Ткачи заперлись в своих городках-мануфактурах к западу от Караэна и ждут участи. Браг Железная Крепь, приземистый оружейник с долгобородской кровью, тоже покинул город. Но, по слухам, не захотел оставить кузни дымить без присмотра и ушёл к северу, во владения своей гильдии.

Гонцы от заинтересованных сторон не заставили себя ждать. Анья, глава гильдии пивоваров, прислала письменные заверения, что напавшие в подземельях Караэна на моих домочадцев во время бегства из поместья — отщепенцы, а не её люди. Она надеется, что я помню нашу битву против нежити плечом к плечу и бой под стенами Караэна против Короля…

— Наш друг из города, — не удержался я от подколки, напомнив Вокуле его же слова об Анье. — Случайно не прислала с письмом бочонок пива?

— Хорошо, что она нам ещё друг, — Вокула тяжело вздохнул. — Плохо, что наш друг — только она.

Последнее он сказал для гонца. Нам нужны были союзники, и Вокула решил, что Анья, как всякая женщина, ревнива. Теперь она будет соперничать за моё внимание с каждым, кто выкажет мне симпатию, и ей некогда договариваться с кем-то против меня. Сомнительно, как по мне. Но Вокуле виднее — пусть строит свои замки из намёков и интриг. В прошлый раз у него почти получилось: ткачи и оружейники так и не захватили Караэн полностью.

Задаток, глава гильдии бурлаков — жилистый, с лицом, обветренным речным воздухом, в грубой рубахе, что кричала о его «простом происхождении», — тоже выслал человека с выражением поддержки и надеждой на спокойствие. Пока меня не было, он захватил портовый район — пристани и склады вдоль судоходного канала, обнёс их невысокой стеной из серого камня и затаился там, как аристократ в замке.

Да и весь город разошёлся по швам, как старая мягкая игрушка. Пьяго и Браг распустили Серебряную и Золотую Палаты — мои детища. А ведь предполагалось, что мой «парламент» будет держать гильдии в узде. Они пытались вернуть Городской совет, но без Пьяго и Брага он оказался пустышкой — сборищем мелких дельцов, неспособных договориться о цене пива. По сути, никто с заметной силой к ним не примкнул. Хаос разлился по Караэну, как вода из Великого Фонтана: коренные горожане вооружились и забаррикадировались в Старом городе, а приезжие — купцы, ремесленники, бродяги — попали под нож мародёров.

Сожгли даже несколько богатых домов на площади Великого Фонтана — как оказалось, они принадлежали чужакам. И не просто чужакам, а вопиюще несправедливо там живущим чужакам. Тем, кто поселился в Караэне всего три поколения назад и так безобразно разбогател. В их числе — семья Тарвин, через которую вели дела и Итвис. По моему мнению, они сами навлекли на себя беду, но уже на следующий день пришли требовать возмещения убытков. Именно так — требовать.

Я запомнил Лукаса Тарвина — купца лет двадцати пяти, худощавого, с резкими чертами лица, которые могли бы быть красивыми, если бы не тени под глазами и сгорбленные плечи, выдающие усталость и горе. Его волосы — тёмно-рыжие, слегка вьющиеся, — спутаны и торчат в разные стороны, будто он давно не заботился о себе. Глаза цвета речной воды — мутно-зелёные — горят смесью гнева и отчаяния, а левая бровь рассечена свежим шрамом, оставшимся от беспорядков.

Фанго тихо шепчет мне на ухо то, что он уже знал, или успел выяснить. Лукас — младший сын Тарвинов, богатых купцов Караэна, торговавших тканью и красителями из квасцов.