Моя обвинительная речь дала время на перегруппировку. Моя свита начала оттеснять пострадавших из ратуши, я прикрыл Вокулу и Фанго, и тут Лукас умудрился проскользнуть между не привыкшими к работе в оцеплении всадниками. Он шагнул вперёд, откинув капюшон. Лицо его было бледным, как у мертвеца, шрам на брови алел, словно свежая рана.

— Меня зовут Лукас Тарвин, — сказал он, голос дрожал, но не ломался. — Мой отец торговал тканью, мой дед торговал тканью, мой прадед приехал сюда с мешком красящего камня и двумя ченти в поясе. Каждый день они — и я — платили городу, платили семье Итвис. Их зарубили, как скот, а дом сожгли. Сестру… Ей было двенадцать, слышите, люди⁈ Двенадцать! Я хочу знать, кто ответит за это. Гильдии? Пивовары, что бросили нас на растерзание? Или ты, Магн Итвис, тоже отвернёшься?

Он был одет в некогда добротный купеческий камзол из тёмно-синей шерсти с серебряной вышивкой по рукавам — теперь порванный на плече и запачканный засохшей кровью, не его собственной. На поясе висит, по какой-то иронии, традиционный караэнский меч с серебряной рукоятью в атласных ножнах — как оказалось, эта «пыряла» нужна не для красоты, а для дела, хотя видно, что он не мастер фехтования. Поверх камзола — плащ из караэнской ткани. Но не крашеный, серый, с капюшоном, который он по привычке то и дело натягивает, скрывая лицо. Тоже примета нового времени. Одежда для защиты от непогоды и взглядов, а не для показа статуса и привлечения внимания. Руки дрожат, когда он говорит, но голос — низкий, с хрипотцой — не теряет твёрдости.

Все затихли. Устроил, скотина, прямую линию. Но молодец — сдержался, не заявил прямо, что через Итвис дела вёл. Надо было что-то сказать.

— Я тоже потерял на этой войне слишком много хороших людей, — произнёс я. Сомнительная манипуляция, но важно исполнение. Я шагнул к Лукасу и обнял его. Ему явно было неудобно прижиматься к латной груди, зато говорить он тоже не мог. Грубовато схватив его за затылок, я сказал: — Я скорблю вместе с тобой! Что встали? Пошли вон!

Последнее — остальной публике, а точнее, намёк моей свите. Те довольно грубо вытолкали всех за дверь. Отчасти из-за Лукаса, отчасти из-за других, кто прорывался ко мне или чьи крики нельзя было игнорировать, мне пришлось задержаться. Я умудрился не давать никому обещаний, кроме одного — что завтра вернусь и выслушаю остальных. Так и оказалось, что теперь я ежедневно заседаю в ратуше.

Вечерний мозговой штурм с Вокулой и Адель утвердил меня в интуитивно выбранной линии поведения. Если Лукас найдёт конкретных виновников, можно будет спросить виру с их семей или даже гильдий. Но возвращать ничего из разграбленного нельзя — даже битого горшка. Пока меня не было, собственность перераспределили не только в Караэне, но и вокруг него. Люди захватили поля и дома — и я уверен, сделали это не только потому, что могли, но и по «справедливости». Общины вернули своё, что когда-то потеряли. Теперь мне будет непросто восстановить «справедливость». Вставать на сторону тех, кто не смог себя отстоять, недальновидно. Лучше заморозить ситуацию как есть. Неприкосновенность частной собственности тут ещё не изобрели.

Теперь, две недели спустя, я сидел в ратуше — старом зале с резными балками и выцветшими гобеленами. Сидел на троне наместника. Рядом пустые стулья городского совета. Забавно, раньше все было наоборот. Мне не нравилось это место — я то и дело вспоминал последний разговор с отцом. Жизнь странная штука: тогда я впервые увидел старого и глубоко несчастного человека, искренне тоскующего по давно мёртвой жене. Человека, вынужденного соответствовать званию «безумный огнемёт» и напоказ радоваться прозвищу «старый змей».

Пожалуй, я становлюсь всё больше похож на него.

Площадь вокруг оцепили «чушпаны» — двести человек, которых я когда-то пытался слепить в регулярную армию.