Я даже не знал, что в долине Караэна есть люди с такой профессией. Их услуги стоили не меньше, чем работа артели бродячих каменщиков. Но поскольку платил не я, наблюдать, как они превращают пустошь, оставшуюся на месте моего сада, обратно в уютный райский уголок — да ещё лучше, чем было, — доставляло мне чистое, ничем не омрачённое удовольствие.

Поодаль стучали молотки плотников — звонкие, но не резкие звуки вплетались в утреннюю мелодию. Они восстанавливали хозяйственные постройки или строили их заново. Нанятые люди красили стены поместья в кремовый цвет, что мягко сиял на солнце. Краску предоставил Университет — оставалось надеяться, что там нет мышьяка. На всякий случай я запретил красить внутри. Скрипели телеги, подвозящие новую мебель — резные стулья с бархатными подушками, столы из светлого дуба, — всё это под придирчивым взглядом Адель. Моя жена, в лёгком белом платье с красными вставками, стояла у крыльца, указывая, куда поставить очередной сундук. Её голос — твёрдый, повелительный — долетал до меня обрывками: «Нет, левее… и аккуратнее с тканью!» Гильдии оружейников и ткачей платили за это щедро, но их золото текло не в мои сундуки, а в Караэн, как дождь, смывая следы хаоса.

Браг Железная Крепь сидел в подвале поместья, пока я решал, что с ним делать. В принципе, меня устраивало, что он жив — так гильдия оружейников оставалась почти безвольной. Они, как и ткачи, были готовы торговаться, если я запрошу слишком большую виру, готовы отбиваться, если я приду мстить. Но они оказались не готовы к простому и довольно честному требованию восстановить моё поместье. Все хотят справедливости, поэтому легко понять другого, когда он её тоже требует. Будь у них Тук или Браг, они бы не попались в такую ловушку. Ведь только в моём мире, где слишком много слушают женщин, знают, что ремонт можно лишь приостановить, а не закончить. Я был уверен в Адель — она выжмет из них больше, чем любой мой грабёж.

А я… я просто играл с сыном. Маленький Ивейн — светловолосый, с глазами, как утреннее небо, — ползал по почтенному, древнему покрывалу с вышитым гербом Итвис внутри беседки, хихикая звонко, как ручей. В руках у него была деревянная лошадка, вырезанная Сператом, — он скакал ею по геральдическому змею, подпрыгивая на изгибах тела. Я схватил его, подбросил в воздух — лёгкий, как пёрышко, — и он засмеялся, раскинув ручки, будто хотел обнять весь мир. Солнце грело нам спины, ветерок шевелил листья, а где-то вдали жужжали пчёлы, кружась над уже высаженными цветами.

— Папа, ещё! — крикнул Ивейн, а точнее, что-то загукал. Но я уверен, что понял его правильно. Я подбросил его снова, чувствуя, как тепло разливается в груди. Всё было правильно. Впервые за долгое время — легко и радостно. Поместье оживало, сад цвёл, а мы с сыном смеялись, будто весь Караэн с его интригами остался где-то далеко, за горизонтом, утопленным в утренней дымке.

Тут из-за яблонь показался Сперат — широкоплечий, с чёрной бородой, в простой рубахе, пропитанной потом. Утром, после совместной тренировки, я заставил его остаться и отрабатывать удары — он всё ещё не дотягивал до настоящего аристократа, чувствовалось, что начал тренироваться не с детства. Он шагал неспешно, держа топор на плече, но в его глазах светилась непривычная мягкость. Подойдя к беседке, он снял шапку, поклонился чуть неловко и пробасил:

— Мой сеньор, утро доброе. Я… хотел бы попроситься в город.