– Уберите… это… пожайлуста, уберите… – Она со страхом глядела на кусачки. – Я… я… Что вы хотите знать?

    – Давно на Таймазова работаешь?

    – Д-два г-года… – Ее колотила нервная дрожь. – Он м-меня в «Достык» устроил… Т-там из России бывают… и вообще иностранцы…

    – Состоишь с ним в интимных отношениях?

    – Только первые месяцы… Откуда в-вы знаете?

    – Мы знаем все, – с мрачным видом произнес Каргин. – Даже то, что в период интимной связи ты выкрасилась в рыжий цвет. Таймазов заставил?

    – Д-да… Ему нравилось…

    – А я вот темненьких люблю, твоей масти. Если б не этот чертов анальгетик… – Каргин пощелкал кусачками, склонился к розовому ушку Зульфии и тихо прошептал: – А теперь скажи мне, девонька, что ты в коктейли для тех русских намешала? В сухое мартини, которое Юмашев относил? Чем наших отравила? И кто на этот счет распорядился?

    Она молчала, сотрясаемая мелкой дрожью. Два страха боролись в ней, близкий и далекий, а кроме них не было ничего, что поддерживает ужаснувшегося человека, ни мысли о долге, ни гордости, ни памяти о тех, кто ей доверился, ни стыда предательства. Только страхи; страх перед Каргиным и страх перед Таймазовым и неизбежной расплатой. Смотреть на это было тягостно.

    – Ты, кажется, замерзла? – спросил Каргин и вытащил из сумки зажигалку. – Хочешь погреться? – Она отчаянно замотала головой. – Ну, тогда серная кислота есть… Где тут она у нас? Вот, видишь, какой симпатичный флакончик… девяности восемь процентов, открою, дымиться будет на воздухе… – Он взялся за пробку.

    – Не-ет! Не… – Каргин зажал ей рот рукой. Она забормотала быстро, неразборчиво: – Это не яд… не яд, клянусь аллахом!.. такое средство… средство… совсем безопасное… то есть не смертельное… усталость вызывает, упадок сил, хочется спать… успокоительное… психам его дают, буйным психам…

    – Велел кто?

    – Нукер… кличка у него – Нукер, а имени не знаю… человек эмира, не из феррашей, а из армейской службы… Для кого, не объяснил, а сама я не видела, я в баре была, я только потом Юмашева расспросила про этих русских – так, из любопытства… Нукер еще велел: Юмашеву скажи, чтобы в «Достыке» не появлялся, две недели не появлялся или больше, пока не разрешат… Больше не знаю… ничего не знаю… – Зульфия, будто загипнотизированная, не спускала глаз с флакона. – Не надо… уберите… уберите!

    – Уберу, но если надо, опять достану, – молвил Каргин, бросив флакончик и зажигалку в сумку. – Ты, рыбка, про меня никому не говори, если не хочешь неприятностей. – Он перерезал скотч кусачками. – А если скажешь… Во-первых, эмир твой обидится, а во-вторых, не думай, что рука Москвы ослабла. Рука все еще крепкая и очень длинная! Так что считай, что отделалась ты дешево, и обиды на меня не держи.

    Он поднялся, подхватил свою сумку и послал Зульфие с порога воздушный поцелуй.

    В переулке, под чинарами, царили тьма и полное безлюдье, и только на углу с Самаркандской торчал одинокий фонарь. Слева от фонарного столба зияла темным провалом подворотня, и когда Каргин приблизился к ней, там, во мраке зашевелились какие-то тени, обрели объем и цвет, выползли на тротуар, загородили дорогу.