Кто-то дышал ему в затылок. Он обернулся, встретившись взглядом с высоким черноволосым парнем. Тот сглотнул, отвел глаза, уставился на деньги, потом, наклонившись к Каргину, прошептал:

    – Девочка нужна? У меня всякие есть… Сегодня выбора не обещаю, все по клиентам, а вот завтра-послезавтра могу на очередь поставить. К самой лучшей! Молодая, голубоглазая, ноги длинные, волосы русые, чистый шелк… Ласковая! Недорого возьму.

    – А я сразу расплачусь. – Каргин нашарил в брючном кармане мелкий российский рубль и сунул его в потную ладонь. – Вот, возьми и отваливай, выкидыш козлиный! Быстро, пока кости целы!

    Черноволосый исчез, словно его и не было.

    – А ты крутой, – с заметным интересом сказала Зульфия, тоже посматривая на пачку долларов. – Ты, милый, деньги-то лучше спрячь, народ здесь разный ходит. Керимка-сутенер трусоват, однако и посмелей найдутся… – Она расстегнула пуговку на безрукавке. Грудь, судя по виду сверху, была безупречной, упругой и в меру полной. – Что-нибудь еще желаешь заказать?

    – Возможно. – Каргин спрятал бумажник в сумку.

    – Коньяк?

    – Нет.

    – Виски?

    – Нет.

    – Чего же ты хочешь?

    – Тебя.

    Зульфия вроде бы не удивилась, поглядела на маленькие часики и деловито сказала:

    – В одиннадцать я сменяюсь. Подождешь?

    – Конечно. Я такую, как ты, всю жизнь ждал, – вымолвил Каргин, нащупывая в сумке кусачки. – Знаешь, а что я буду тут с пустым стаканом куковать? Налей-ка ты мне, рыбонька, сухого мартини.

    * * *

    Гурия жила неподалеку, в переулке Низами, над которым смыкались темные кроны огромных чинар. Место тихое, уютное. И гнездышко было у нее уютным, квартирка на третьем этаже, с непременным в этом климате балконом и окнами во двор. Вся в коврах – на полу пушистые китайские, по стенам туранские и узбекские, багровые и алые, с черным и синим узором. Вероятно, Зульфия питала особую страсть к коврам, по той ли причине, что была женщиной восточной или из профессиональных соображений – ковры отлично скрадывают звук. Очень подходит для тайных доверительных бесед, решил Каргин, осматривая комнату.

    Большую часть ее занимала тахта, низкая и широкая, не меньше, чем лежбище кингсайз в его коттедже в Халлоран-тауне. Однако кровати прагматичных американцев сильно проигрывали этому ложу, будучи плоскими и безликими, как Аравийская пустыня. Иное дело тахта с двумя десятками подушек, изображавших горный рельеф, что намекало на массу позиций, которые можно принять среди ущелий, гор и перевалов. Крайне сексуальная тахта, подумал Каргин и опустился на самую пышную подушку.

    – Вот так, – проворковала Зульфия, сбрасывая туфельки. – Посиди здесь, милый, помечтай о страстных персиянках. Ты ведь, кажется, бывал в Иране? Водятся там такие?

    – Водятся. Только чадру носят, не разглядишь, – сказал Каргин.

    – Чадру? Будет тебе и чадра, – пообещала Зульфия и скрылась в спальне.

    Каргин бросил сумку на пол, подгреб к себе еще пару подушек и, развалившись на них, уставился в потолок.