Мне выделили ветхий деревянный дом, в котором явно жил не только я. Но тут таких хватало. Может для персонала? Нужны же люди, обслуживающие и Демидовский лицей и гимназию.

И всё же мой предшественник был человеком непробивным, хлюпиком: другие преподаватели либо имели дома куда как получше, либо же жили при пансионе в отдельном крыле Демидовского лицея. Там и обстановка покрепче, крыша не свалится на голову, и даже перина имеется, а не на вялой соломе спят. Столоваться, опять же, можно с нормальной едой.

Подошел к крыльцу, оглянулся. Вот река, Волга! Красота! С другой стороны открывался вид на город. Так себе… Ничего особо красивого, кроме как просыпался исторический интерес.

Было тихо, из приоткрытых окон, на грани слышимости, доносился менторский голос одного из учителей. Ну явно учителя, который рассказывал о тангенсах и катангенсах.

А в остальном, ну может еще дворник в белом фартуке и с кудрявой рыжеватой бородой, нарушал тишину шарканьем своей метлы. Чуть тише, как-то интимно, шелестела листва нескольких дубов, росших почти на самом склоне, как только не падают.

И воздух… Чистый, без гари, выхлопных газов.

Не долго я наслаждался видами и экологией. Решительно дернул огромную и тяжелую дверь лицея на себя и направился к кабинету директора. Ноги сами несли к нужному месту.

Герасим Фёдорович Покровский, ныне исполняющий обязанности проректора лицея, был для меня занят. Тот же прилизанный парнишка бегом обогнал меня на полпути и уже сидел в приёмной у проректора.

— le directeur de l'état n'accepte pas, encore moins vous [фр. господин директор не принимает, уж тем более вас], — сообщили мне.

Понял ли я? Да, удивительно, но да! Хотя в своей прошлой жизни я владел хорошо немецким языком и сносно английским. А, еще немного итальянским, уж очень любил я итальянское кино. Ну и что? Понял и ладно. Но…

— Извольте изъясняться на русском языке, а не на языке врага. Или же вы против России? — сказал я, смущая «предателя».

Вот только надеюсь, что он предал только меня, а не Россию. Хотя… Вот Сталина на них нет. Не представляю, чтобы пусть бы и в 1940 году в Москве было модным говорить на немецком языке.

— И нисколько я не против России. Все вы норовите подставить меня… А господин Покровский не принимает нынче, — деловитым тоном сказал мне предатель.

Все же именно — трусливый предатель, который с превеликим удовольствием пил вино за мой счёт, за те деньги, которые я одалживал, чтобы поддерживать реноме самодостаточного преподавателя. Во всём мне поддакивал, во всём соглашался. А я, такой наивный, клял на чём свет стоит своих обидчиков.

Да и сам Покровский… Он же говорил мне, что не любит этого высшего света, который пожирает любого, кого… Да на кого глаз упадет. Они даже доедают, казалось, всесильного Сперанского. Но… Как последовала команда «фас», то и Покровский подчинился.

— Для меня теперь же освободится! — решительно сказал я.

Парнишка попытался схватить меня за рукав, но я его так одёрнул, что явственный страх проступил в глазах у Василия Петровича.

— Сядь, трусливое трепло! — зло сказал я.

Трепло село на стул и захлопало ресницами. Я же достал платок и протёр глаза. Нет, всё-таки был конъюнктивит, и глаза слипались не только от того, что хотелось спать и всё ещё не сошёл хмель.

Дубовую дверь я открывал, конечно, не с ноги. Хотя хотелось. Но зачем же начинать разговор со столь явной грубости?

— j'ai dit que je n'acceptais personne [фр. Я же сказал, что никого не принимаю], — услышал я еще до того, как успел что-то сказать.

— Герасим Фёдорович, si nous sommes des gens russes, peut-être que nous parlerons en russe? [фр.