Русские армии сейчас находились в Смоленске. По донесениям, город спешно превращали в крепость, обнося его свежими рвами, волчьими ямами, шанцами и всем возможным, что могло хоть немного замедлить, обескровить и пустить под откос накатывающуюся махину Бонапарта. Уж не знаю, получится ли у Барклая-де-Толли, командующего армией, удержать город — скорее всего, нет, чуда не случится, — но темп французам мы изрядно сбили, заставив их увязнуть.

— Ваше высокоблагородие! — дверь в избу неожиданно распахнулась, впуская клуб сизого морозного пара и запах прелой листвы. На пороге возник запыхавшийся казак Пётр. — Разрешите доложить господину Дьячкову!

За широкой спиной Петра маячил мой бессменный адъютант и, по совместительству, брат моей жены — Алексей. Не смог я удержать мальчишку. Да и не только его. Тут же был и выпускник ярославской гимназии Егорка, сын Самойлова даже.

Давыдов небрежно, не открывая глаз, махнул рукой. Когда на Дениса накатывало такое меланхолично-возвышенное состояние, поэта лучше было не трогать. В эти редкие минуты затишья он действительно был больше стихотворцем, чем безжалостным партизанским командиром. Сейчас еще, чего доброго, начнёт прямо на коленке писать стихи, а там и до новых песен недалеко.

Пётр быстро шагнул ко мне, наклонился и, обдав меня запахом табака, заговорщицки шепнул на ухо:

— Сергей Фёдорович, прибыла Федора.

Мелодия внезапно оборвалась. Давыдов, обладавший феноменальным слухом, резко ударил ладонью по струнам, гася звук, и поморщился, как от зубной боли.

— Господи, Сергей Фёдорович, да что же вы всё в такой грязи ковыряетесь? — с нескрываемым брезгливым возмущением выкрикнул гусар, услышав имя. Для него, человека чести и прямого сабельного удара, мои методы разведки были поперек горла.

Я промолчал. Не отреагировал ни единым мускулом лица. Просто молча крякнул, разминая затекшую спину, и поднялся.

Да, Федора была женщиной легкого поведения. Я бы даже сказал, предельно легкого. Классическая «маруха» из бандитских притонов. Она прибилась к нам еще прошлым летом, в 1811 году, во время раскопок в Тимерёво. Изломанная, пропащая девка, которая вдруг отчаянно не захотела опускаться на самое дно. На тот момент она искренне хотела покаяться, изменить жизнь, а я волею судеб стал для нее кем-то вроде сурового настоятеля монастыря, куда я собирал и брал под свое крыло всех этих раскаявшихся блатарей, воров и шлюх, находя им полезное для Империи применение.

Как бы там ни было, открытый на наши деньги шикарный трактир в оккупированном Могилёве, где полноправной хозяйкой теперь являлась Федора — это на данный момент бесценный кладезь стратегической информации по врагу. И если ради этой информации Федоре приходится доставать её прямо из теплой постели, которую она неизменно делит с болтливыми французскими, прусскими да польскими штабными офицерами, то…

То мне, как мужчине, это тоже глубоко омерзительно. Но как… в данном случае, — офицер разведки, я рассуждаю иначе: пусть будет так, если эта грязь спасает сотни, а то и тысячи жизней русских солдат.

Накинув шинель, я вышел из избы в стылую августовскую сырость. Сапоги чавкнули по раскисшей земле. Я направился в конец большой лесной поляны, служившей центром нашей секретной базы.

Федора была весьма симпатичной, яркой женщиной. Манкой, знающей себе цену. Но, конечно же, совершенно не в моем вкусе. Идя сквозь суетящийся партизанский лагерь, где чистили ружья и варили кулеш, я поймал себя на мысли, как же я смертельно тоскую.