Обычно моя чуйка срабатывает безупречно стабильно, и это уже дважды спасало наш отряд от полного уничтожения. Один раз внутренний голос просто ни с того ни с сего завопил об опасности и предвкушении неминуемого провала. Мы экстренно свернули операцию, снялись с позиций, а на следующий день узнали, что не учли множества скрытых факторов: оказывается, сразу два полка отборных польских уланов генерала Рожнецкого в ту самую ночь неожиданно выходили нам прямо в тыл. Поляки даже не предполагали, что мы будем там, это была чистая случайность. Вот так бы и попались в клещи…

Впрочем, нас на мякине тоже давно не проведёшь и голыми руками не возьмёшь. Как-никак, под моим началом скрытый в лесах отряд из более чем шестисот сабель и штыков. Прекрасно обученный, мотивированный и вооруженный до зубов.

Особенно если учесть тот факт, что все эти схроны и базы я строил загодя. Последние полтора месяца до начала французского вторжения я практически жил безвылазно здесь, неподалеку, охраняя от лишних глаз всё то, что тайно возводилось в непролазных чащах белорусских лесов.

Тогда, в столице и штабах, меня мало кто понимал. Почти вся элита искренне считала — прямо как в известном мне трагическом сорок первом году считали наивные советские люди, — что война продлится пару месяцев, мы дадим одно красивое Генеральное сражение на границе, разобьем врага малой кровью на чужой территории, и всё закончится.

«Так зачем, господин Дьячков, тратить баснословные казенные и личные средства на всё это лесное зодчество? — вопрошали меня кабинетные стратеги, да тот же полковник Ловишников до конца не понимал. — Зачем подготавливать каких-то вчерашних недорослей и разбойников к войне? Зачем вооружать их сверх меры, закупать зимнюю одежду на сотни человек, складировать порох, провиант и всё прочее в болотах?»

Правда, про провиант они быстро замолкали, когда видели мои запасы. Еду я закупал с особым, фанатичным пристрастием — в основном на экспериментальном консервном заводе Петра Пастухова. Этот завод, совершивший настоящую технологическую революцию, был тайно оборудован в Ярославле всего за полгода до начала войны, по моим же чертежам.

Я, между прочим, подчистую выгреб с него в свои лесные схроны самые первые, эталонные партии мясной тушёнки и рыбных консервов в банках из луженного железа. Более толстые и неудобные, но дареному коню в зубы не смотрят. А при желании банки вскрываются и продукт чудо как хорош к употреблению. И сейчас, когда регулярная армия пухла от голода на маршах, мои люди ели досыта.

Я моргнул, возвращаясь из мыслей в реальность теплой избы. Давыдов уже стоял на ногах, его глаза горели.

— Ну что, Денис Васильевич? — я усмехнулся, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. — Пойдем щипать имперского орла?

— Ты же сейчас не имел ввиду Багратиона? Это тот еще орел… — рассмеялся Давыдов.

— Нет… Петуха корсиканского щипать нужно, — сказал я.

— Ну так чего сидим? — Денис Васильевич лихо крутнул ус, и в его глазах полыхнул тот самый безумный, фаталистичный гусарский огонь. — У кавалергардов и рубак жизненный путь по определению недолгий. А мы с тобой, Сережа, и так изрядно задержались на этом свете. Так что пошли — и с честью умрём!

— Я бы, конечно, предпочёл с честью выжить, — криво усмехнулся я, проверяя перевязь и закидывая на плечо тяжелую винтовку.

— Я люблю кровавый бой. Я рожден за царской службы! — кричал свои стихи Давыдов.

— Нас с тобой прозовут «Отряд кровавых поэтов», — усмехнулся я.

— Поторопимся. Упускать нельзя!

Но в целом Давыдов был прав. Мы ждали именно такого, единственного на миллион, шанса.