Спрыгнув с дерева, я мягко приземлился на мох. Сквозь клубы сизого дыма я увидел, как императорская карета, чудом уцелевшая в первых залпах, внезапно рванула вперед. Кучер, весь в крови, безумно хлестал лошадей. Уцелевшие польские уланы сомкнули вокруг нее кольцо, пробивая пиками дорогу сквозь трупы своих же товарищей. Они уходили!

— Уходят! Корсиканец уходит! — зарычал Медведь.

Огромный, обросший густой бородой, в распахнутом тулупе, бывший бандит понял всё в одну секунду. Винтовку он отбросил — кончились патроны. Выхватив из-за пояса два тяжелых топора, Медведь с ревом раненого секача бросился наперерез летящей карете, прямо под копыта гвардейской конницы.

Два улана ударили его пиками одновременно. Я видел, как острие пробило ему бок, но Медведь даже не пошатнулся. Звериным рывком он срубил топором ногу одной из лошадей улана, и, когда та рухнула, прыгнул на запятки кареты.

Прогремел выстрел — французский гвардеец всадил ему пулю в грудь из пистолета. Медведь хрипло захохотал, харкая кровью. Последним, отчаянным усилием он дотянулся до коренной лошади кареты и вогнал топор ей прямо в шею.

Лошадь дико заржала, споткнулась на полном ходу и рухнула, ломая оглобли и увлекая за собой остальных. Тяжелая карета с диким скрежетом накренилась, колесо с треском отлетело, и экипаж рухнул в кювет. Медведь упал в дорожную грязь, раскинув руки. Он смотрел в серое небо, и на его изуродованном шрамами лице застыла улыбка человека, который наконец-то искупил все свои грехи.

Французы, рыча от ярости, бросились к карете, пытаясь вытащить своего императора. Но время для них уже истекло.

— Гусарыыы! Уррррааа! — разорвал грохот боя пронзительный, торжествующий крик Дениса Давыдова.

Из-за стены леса, ломая кустарник, вылетел усиленный эскадрон. Двести сабель, слившись в единую стальную лавину. Впереди, на вороном жеребце, летел Давыдов, без шапки, с горящими сумасшедшим огнем глазами. Они врезались во фланг дезориентированным французам. Звон стали о сталь, хруст разрубаемых костей, дикий казачий посвист. Партизаны начали методично, в рукопашной, вырезать остатки элиты Великой армии.

Я не смотрел на сечу. Я бежал сквозь дым, перепрыгивая через трупы, не выпуская из рук снайперскую винтовку. Глаза слезились от едкого порохового смрада.

«Где он? Где⁈»

Дверца опрокинутой кареты с треском отлетела в сторону. Из нее, опираясь на руки гвардейца, выбрался невысокий, полноватый человек. Знакомый всему миру серый походный сюртук (редингот) был испачкан в грязи. На голове — та самая легендарная двууголка.

Наполеон.

Его лицо было бледным как пергамент, но он не кричал. Он затравленно оглядывался, пытаясь оценить масштаб катастрофы, пока гвардейцы спешно подводили к нему чудом уцелевшую запасную лошадь. Еще секунда — он вскочит в седло, растворится в дыму, и миллионы людей снова сгорят в топке его амбиций.

Я рухнул на одно колено прямо в кровавую лужу посреди тракта. Скинул с плеча винтовку. Упор локтем в колено. Выдох.

Мир вокруг меня перестал существовать. Исчезли крики умирающих поляков, исчез лязг сабель Давыдова, исчез рев обезумевших коней. Осталось только перекрестие оптического прицела Карла Цейса, привезенного мной из далекого будущего.

Перекрестие легло на грудь императора. Нет. Если на нем кираса — пуля срикошетит. Выше.

Крест плавно скользнул по серому воротнику и замер точно на переносице Бонапарта, между его испуганно расширенных глаз. Я видел, как дрогнули его губы, отдавая какой-то приказ.

«Ничего личного. Просто ты пришел на мою землю».

Я плавно потянул спусковой крючок на себя.

Тяжелая отдача толкнула в плечо. Грохот выстрела потонул в общем хаосе, но сквозь дым я успел увидеть то, что изменило ход мировой истории навсегда.

Голова в двууголке резко дернулась назад, словно от удара невидимым кузнечным молотом.