— Чего ты дурью маешься? — Догоняйло ещё сильней перекосил рот. Причем одно к другому?

— Да притом! Нас трое было: мы с Мазом внизу, да Татарин на улице стоял! А теперь Маз и Татарин в земле, и какой-то лось заходил пару раз в «Миранду», меня спрашивал. Чую, скоро и мне пиздец!

Лобан вытер ладонью мокрое лицо. Впрочем, ладонь тоже была мокрой и пахла чем-то гадким. Наверное оттого, что он не удержался и залез Верке в трусы.

— Чо ты гонишь? — удивился Догоняйло. — У Татарина в мозгу что-то лопнуло, а Маз три штуки закрысятил, за это его Савелий и пришил! Слышь, а он крутой, Савелий… Ему человека завалить ничего не стоит! И бригаду себе подобрал — дай боже… Конченые отморозки, голодные, злые… Если он прикажет, любого на куски порежут! Его, по-моему, сам Директор побаивается!

— Чую я, Сашок, чую! Нутро подсказывает — за ту бабу! — Лобан тер ладонь о стол и нюхал, снова тер и опять нюхал.

— Совсем у тебя крыша едет! — махнул рукой Догоняйло. — Чего дальше-то делать будем?

Когда бармен Миша в четырнадцатый раз неизменно вежливым и ровным голосом напомнил им, что уже начало первого ночи, что заведение закрывается и в зале давно уже никого не осталось, Лобан вскинул голову и вонзил в него бешеный взгляд.

— Ты, гав-ввно, хочешь я тебя счас зарежу?!

Миша остолбенел, лицо его стало мертвенно-белым.

— Ладно, ладно, не волнуйся, — Догоняйло обнял дружка за плечи. — Все равно делать тут больше нечего… Пойдем погуляем!

Бармен незаметно испарился, гнев Лобана угас, он тяжело поднялся со стула. Обнявшись, кенты направились к выходу. Протаранив какой-то непонятный стол и непонятную бабу с шваброй, они громыхнули стеклянной дверью. Вывалились на улицу. Зашибись. Догоняйло тут же развернулся лицом к заведению и расстегнул брюки, чтобы отлить на дверь.

Но Лобан не дал. Потому что «Попугай» был его любимым баром, и не было в мире места лучше и роднее, точно так же, как и не было песни лучше и роднее этой… как ее…

— Потому что нельзя-ааа! — взвыл Лобан дурным голосом. — Потому что… Нельзяаа!! Потому что нельзяаа…

Он сделал паузу, чтобы прикурить.

Когда сигарета, воткнутая не тем концом, наконец зажглась, Догоняйло вступил вместе с ним:

— …Быть каар-рррасивой такооой!!!

Они шли и распевали в две глотки, качаясь из стороны в сторону. Пугнули тетку с сумками, торчавшую на остановке. Остановили влюбленную парочку у магазина. Пока Догоняйло катал ногами парня, Лобан припер девушку к стенке и сделал ей интеллигентное предложение. Наверное, предложение не прошло, потому что он помнил, как бил её по щекам, как она вырвалась и бросилась бежать, а он свистел и улюлюкал вслед.

Потом они с Догоняйлой снова шли по улице, вперед и выше, все вперед и выше. Они были гордые, смелые и сильные. Потому что улица принадлежала им, и город принадлежал им, и страна тоже принадлежала им. Они были хозяевами своей страны. И хозяевами жизни.

— Там лох какой-то сзади тащится, — сказал Догоняйло. — Один. Давай его сделаем?

Лобан согласно кивнул головой:

— Давай. Пусть знает, сука, где ходить.

Они синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов, красиво развернулись, как в кино, и пошли навстречу неизвестному лоху. Лобан сперва засомневался, поскольку лох оказался громадным мужиком, не вызывающим желания затевать с ним драку.

Но Догоняйло уже выдвинулся вперед, надевая на руку тяжелый шипастый кастет, и Лобан, следуя приемам нехитрой тактики уличных драк, стал обходить мужика справа.

Тот остановился.