До Макса было меньше метра — шевельни кистью и ружье упрется ему в голову. Но мужик напряженно смотрел в сторону ограды.

— Qui est-ce? 10 — с сильным акцентом хрипло крикнул он в темноту.

— Стоять, француз хуев! — приглушенно рыкнул Макс по-русски, схватившись за ружье, и уперев удлиненный глушителем ствол в бок охраннику.

Тот всем телом дернулся и окаменел.

— Пальцы!

Он безропотно отдал ружье.

— Злотин? — напористо спросил Макс. Охранник икнул и окончательно обмяк.

— Да… Но я ничего не сделал… Я не изменник…

— Кто в доме?

— Здесь никого… А там — хозяин с бабой…

— Давай внутрь!

— На колени!

— Руки за голову!

Полностью деморализованный Злотин послушно выполнял все команды.

Выключив свет и положив на пол ружье, Макс достал рацию, нажал клавишу передачи. Все три прибора были настроены на одну волну.

— Злотин со мной. Он один, — коротко произнес Макс в микрофон.

— Понял, — ответил Спец. Через минуту они с Веретневым вошли во флигель. Спец был абсолютно спокоен, а Алексей Иванович заметно возбужден.

— Где Кудлов? — с ходу спросил Спец.

— Сегодня не его смена. Придет утром. А вы специально за нами? — лицо Злотина обильно покрылось потом.

Внезапно Макса озарила догадка. Когда-то советская разведка имела специальный отдел для ликвидации предателей. И хотя ничего подобного уже давно не существует, перебежчики до сих пор боятся «карающей руки КГБ».

— Конечно! — рыкнул он. — Ты думаешь, измену прощают? Где деньги?

— Какую измену… Я никому не изменял! Все закончилось, все развалилось и я уехал. Я не выдал ни одного секрета!

— Где деньги?!

— Откуда я знаю? У хозяина есть сейф за картиной…

Господин Эрих Таубе проснулся и втянул ноздрями запах собственного пота. Сердце беспокойно колотилось. Что-то разбудило его. Стукнула дверь?.. Он пошарил рядом рукой — край широкой кровати был пуст и холоден. Алика ушла в свою комнату, и ушла давно. Наверное это и послужило причиной беспокойства.

Таубе вспомнил: они снова поссорились, да. Поп-звезду, как и любую бабу можно уболтать, засыпать цветами, задарить драгоценностями и затащить в постель, утром угостить шампанским, покатать на яхте, потратить пять тысяч баксов в дорогом бутике, потом снова трахнуть, — о, дорогой, никаких проблем! — она даже может спеть тебе что-нибудь из своего репертуара, чтобы ты скорее кончил…

Но при этом она, конечно, подразумевает, что утром снова будет шампанское-яхта-бутик. И послезавтра, и послепослезавтра, — всегда. А если ни хрена не будет, если сердце схватило или язва, или просто осточертело все, ему уже не двадцать пять и даже не сорок, он не может каждый день из года в год устраивать ей карнавал — что он, массовик-затейник, что ли?.. Нет, это не проходит. Ей наплевать. Ей, видите ли, скучно.

И для развлечения она говорит, что хочет трахаться, когда ты весь как выжатый лимон, зато когда ты подготовишься и бросаешься в атаку, натыкаешься на холодную стену… Она ведь не наложница в гареме и не продажная шлюха, она не обязана давать по первому требованию, вот ляжет задницей и будет лежать молча. Ты можешь сколько угодно пыхтеть, потеть, рвать с неё трусы, — в самый интересный момент она вдруг скажет, что забыла обновит лак на ногтях, или посоветует регулярно принимать «виагру»… Тут все катушки и предохранители перегорают враз.