Они прошли два квартала, потом ещё два, причем Зимуха успел разглядеть у него пакете примерно треть батона вареной колбасы и половинку ржаного хлеба с треснувшей корочкой, и банку с консервированной капустой, и… точно, это была бутылка, ноль-семь, зелено-белая этакетка с темным золотом. «Московская». Зимухин желудок под курткой издал протяжный вопль — парень услышал, наверное, покосился на Зимуху.

— Жрать хочешь, что ли? — спросил.

Зимуха не стал мяться и сказал прямо:

— Ага.

Они подошли к переулку, заставленному кривыми строительными заборами с козырьками и табличками «Реставрацию проводит СУ такое-то», в дальнем конце которого еле-еле проглядывал стеклянный краешек универмага «Московский».

— Здесь, — сказал парень, легко отодвигая одну штакетину. Видно было, он не первый раз сюда ходит. — Полезай.

Зимуха первый пролез в щель, парень последовал за ним. Здесь стоят дома старого московского предместья, неведомо кем и когда выстроенные; реставрационные работы велись не первый год, но как-то не слишком бойко, а после Нового Года строители сложили свои пожитки, погрузили бытовки на тягачи и вообще отсюда смылись. Здание, у которого оказались Зимуха со своим провожатым, было обскублено до кирпичей и дранки, вместо крыши вверху торчали крест-накрест потемневшие от снега доски, внизу валялись кучи строительного мусора. А в глубине, за обломками лестничных маршей, высился похожий на ракету цементный бункер.

— Видишь? — спросил парень.

— Вижу, — сказал Зимуха. — Но оттуда, наверное, весь цемент вывезли.

— Не боись. На нашу долю тоже осталось кое-чего… — парень оглянулся на дом. — Водку пьешь? Колбасу ешь?

Зимуха от неожиданности отвесил мокрую нижнюю губу.

— Ну это… Конечно.

— Молоток, — похвалил его парень. — Как зовут?

— Зимуха.

— А что, человеческого имени у тебя нет?

— Есть, почему же… — Зимухе стало вдруг стыдно. — Георгием меня зовут. Жора то есть.

— Другое дело. А меня зовут Василий. То есть Вася.

Руки ему, правда Вася не подал. В одной он держал пакет, а другую прятал в кармане куртки.

— Холодно, — сказал он, поежившись. — Пошли, Жора, примем по сто пятьдесят сначала. И пожрешь… Чтобы ветром не унесло.

Это была в высшей степени здравая мысль. Они вошли внутрь дома, здесь были только мусор и голые перегородки, да в одной из комнат по углам насыпаны невысокие холмики из засохшего раствора, притоптанные сверху, там остались ровные следы от лески и вмятины от пальцев. Зимуха вдруг вспомнил, как это называется у строителей: «маяки».

Вася остановился в одной из угловых комнат, здесь лежали крашеные полусгнившие доски. Он достал из пакета газету, расстелил её на досках, поставил банку с салатом, разложил колбасу и хлеб. Потом появилась бутылка. «Московская», сорок «оборотов», языкастые орлиные головы на акцизной марке грозно таращатся в стороны. Настоящей водки Зимуха не пробовал очень давно, полгода, а может и год. Если человеческое милосердие иногда снисходит до того, чтобы накормить бомжа свежей горячей едой, то предложить тому же бомжу качественной водки оно не считает нужным. Пили на Казанском чаще всего самопальную брагу (варенье крали на дачах или в городских подвалах), иногда желтоватый технический спирт, от которого во рту начиналась судорога, и через это дело многие поумирали.

Пока Зимуха смотрел и радовался, Вася успел нарезать колбасу и хлеб, и теперь ковырял снизу перочинным ножиком крышку банки с салатом.