— Погоди, — сказал Зимуха. — Это надо не так.

Он взял у Васи банку, установил её хорошенько на доску и, выбрав нужную точку на крышке, надавил сверху своим острым локтем. Здесь нужна только ювелирная точность, никакой силы. Крышка бесшумно вогнулась, края её сорвались с банки и задрались вверх.

— Молоток, — похвалил снова Вася.

Он уже держал в руке распечатанную бутылку «Московской». Заводчики налили от души, под самое горлышко, на поверхности плавали два крошечных пузырька, слитые воедино, как орлы на акцизной марке.

— Значит, Жора, за знакомство, — сказал Вася. Он сделал длинный глоток, на горле запрыгал кадык, жидкость закипела в бутылке.

Потом бутылка перешла к Зимухе, Зимуха тоже отпил, у водки был вкус сырого зерна и жаркого сухого огня, у него даже дух захватило, как это все-таки здорово — настоящая водка. Он поставил бутылку на доску, натолкал в рот хлеба, колбасы и салата, вспомнил широкомордого работника «Гороховской кормилки», и ещё хлеба сверху натолкал. А тут Вася ткнул его в бок, показывает открытую пачку «Явы»:

— Будешь?

Почти полная пачка, и фильтры на концах белоснежные, а не коричневые и не черные, как у окурков, которые Зимуха обычно подбирает на тротуаре.

Счастье, оно ведь такое маленькое бывает, скукоженное, и все равно счастье. Наверное, это и был звездный час Зимухи, самый счастливый момент его бродяжьей жизни. В желудке водка, во рту хлеб-салат-колбаса еле помещаются, а перед ним стоит ещё водка, и ещё колбаса, а когда он прожует, то достанет сигарету из пачки, и там почти незаметно будет, что что-то убыло.

— Спасибо, — сказал Зимуха, глуповато улыбаясь. Он вдохнул полной грудью дым, а потом выдохнул. Перед глазами все поплыло, стал тепло и приятно. Он готов был расцеловать этого парня с угрюмым, по-крестьянски серьезным лицом.

Вася кивнул, глядя в окно — не за что, мол.

— А цемент, наверное, для ремонта? — с несмелой развязностью спросил Зимуха. — Плитка там, стяжка, да?

Вася взял бутылку, сунул ему в руки.

— Пей и жри, не болтай.

— А ты?

— Я потом.

Добрая душа! Зимуха не заставил себя уговаривать. Второй глоток, потом третий. В голове покатились, зазвенели колесики. Обожженный язык настойчиво требовал общения.

— А я ведь тоже когда-то работал на стройке. Вон ту самую громадину, универсам этот… «Московский», — Зимуха проглотил, почти не жуя, огромный кусок колбасы. — Это мы строили. Финский кафель в подсобках… Через мои руки его столько квадратных километров прошло… Белый, как снегурочка. Этот кафель днем с огнем тогда было… По четвертному за ящик, эх!.. Как я загудел тогда, ё-о-о… А? Что?

Под нос Зимухе ткнулось прозрачное горлышко — пей! Вася смотрел исподлобья, над бровями изогнулись морщинки. Сам не пьет, брезгует, наверное, после бомжа-то… Но хоть не говорит ничего, не обижает. Воспитанный. Зимуха глубоко запрокинул в себя бутылку, чувствуя, как теплым винтом стекает по пищеводу зелено-белая «Московская».

— Нет, Ва-ась… ты неправильно на все это смотришь, честно. Ты хороший чело… век. Не хмурься так, Вась. Я ведь универсам этот… «Московский», да? Я его строил! Хочешь, я тебе тоже плит… ку эту выложу на кухне от и до? До потолка! И в ванне, и в туалете, везде?… А? Вась. У меня ведь руки… — Зимуха с преувеличенной осторожностью, тщательно целясь, поставил бутылку на доску, поднял грязные ладони с растопыренными пальцами, громко икнул. — Золотые! У меня четвертый раз… ряд, Вас-сь!

— Молоток, — сказал Вася довольно хмуро.