Ее бил мелкий озноб. Она курила сигарету за сигаретой и молчала. Ни звука. Ни движения бровью. Только позванивали золотые браслеты на тонком запястье, когда она стряхивала пепел в пепельницу.

Мочалов выдерживал паузу. Кричевская тоже. Адвокат, незаметно взглянув на часы, кашлянул и подытожил:

— Нам нечего сказать.

— Хорошо! — Мочалов вскочил, прошелся по кабинету, взял с сейфа чистый бланк, что-то быстро черкнул на нем и протянул Кричевской:

— Распишитесь.

Она взглянула на бланк.

— Что это?

— Подписка о невыезде.

Мочалов посмотрел на адвоката.

— Объясните вашей клиентке, если она не знает, что это.

Не знает! Кричевская изменилась в лице. Взглядом спросила у адвоката: «Мне нужно это подписать?» Солидный, лощеный адвокат медленно закрыл и открыл глаза, говоря: да.

Кричевская взяла ручку, долго колебалась, думала, кусая губы, но подписала.

— Благодарю.

Мочалов одной рукой взял у нее подписанный бланк, а другой протянул следующую повестку на допрос.

— Это что? — одними губами спросила Кричевская.

— А это следующая повестка, Любовь Сергеевна, — улыбаясь, объяснил следователь. — Теперь мы с вами будем ча-асто встречаться! — И посмотрел на нее с ласковым, как у Ильича, прищуром.

Если бы Кричевская после всего вышесказанного устроила в кабинете следователя сцену с битьем посуды (никакой посуды, правда, под рукой не имелось, разве что можно было грохнуть об пол казенный графин с протухшей водой)… если бы она стала с пеной у рта повторять, что сотрет Мочалова в порошок и затаскает по судам за клевету, — Мочалов мог бы еще поколебаться в своей правоте. Но Кричевская молчала. И ее молчание казалось красноречивее признаний. Мочалов уже ни секунды не сомневался, что обладательница этих прекрасных зеленых глаз провернула хладнокровное убийство.

На следующий допрос Кричевская не явилась, но уже по другой причине: у нее сдали нервы. Она сбежала.

К розыску был подключен Интерпол. Кричевскую объявили в международный розыск. Это случилось в июне, спустя десять месяцев после смерти Егора Завальнюка. В августе из Франции на офис Российского центрального бюро Интерпола пришло сообщение, что Любовь Сергеевна Кричевская-Завальнюк задержана французской полицией. Еще четыре с половиной недели длилась судебная тяжба. Кричевская всеми силами пыталась избежать экстрадиции в Россию, напирая на то, что у себя на родине подвергается преследованию по политическим мотивам. Четыре с половиной недели парижскому суду первой инстанции («французской Фемиде» — как напишут об этом замыленные московские репортеры) потребовалось, чтобы выяснить чисто уголовный характер обвинений, выдвинутых против мадам Кричевской-Завальнюк. В начале октября суд вынес постановление о передаче обвиняемой в руки российских правоохранительных органов. В октябре Кричевская была экстрадирована из Парижа в Москву и помещена в Бутырский следственный изолятор.

Мочалов считал дело сделанным. Он и вообразить не мог, что суд над Кричевской превратится в его Ватерлоо. Две недели позора, а в финале — оглушительный разгром.

7

Осунувшийся, постаревший за две недели с начала суда Олег Мочалов вышел из здания Таганского районного суда и остановился на крыльце покурить, даже не стараясь выглядеть молодцом перед объективами телекамер.