Мне так отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить, чем-то разбавить постоянную возню с папой, что я почти с нетерпением ждала выхода на работу.

73

Поскольку Рождество прошло из рук вон плохо, я по глупости возлагала максимум надежд на начало нового года.

Но четвертого января папа ушел в грандиозный запой. Скорее всего, запой был плановый: когда я по пути на работу хотела купить в автомате на станции метро пакетик жевательного мармелада, то обнаружилось, что вся моя наличность куда-то исчезла из кошелька. Можно было бы побежать домой и попытаться пресечь начинающийся разгул, но почему-то я решила не беспокоиться.

Добравшись до центра города, я сделала попытку получить деньги в банкомате, но он проглотил мою карточку, а на экране загорелась красная надпись: «Кредит существенно превышен, свяжитесь с вашим банком». Вот еще, подумала я. Если я им нужна, пусть приходят и сами берут (только живой я им не дамся)!

Пришлось одолжить у Меган десятку.

Придя вечером домой, я увидела подсунутое под входную дверь письмо устрашающе официального вида. Оно оказалось из банка с требованием сдать чековую книжку.

Ситуация выходила из-под контроля. Я старалась подавить леденящий страх.

Я направилась в кухню, но тут у меня под ногой что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз: весь ковер прихожей был усыпан битым стеклом. И пол в кухне тоже. На столе толстым слоем лежали черепки тарелок, блюдец и салатников. Кофейный столик дымчатого стекла — украшение гостиной — был разбит вдребезги, на полу валялись книги и кассеты. Весь первый этаж лежал в руинах.

Папина работа!

Он и раньше, бывало, бил и ломал вещи, когда напивался, но до такой степени вдохновения все же не доходил.

Разумеется, его самого и след простыл.

Я бродила из кухни в гостиную, из гостиной в кухню, не в состоянии полностью оценить размеры нанесенного ущерба. Все, что можно было разбить, он разбил. Или попытался разбить, если оно не поддавалось. В кухне на полу валялся желтый пластмассовый таз, из которого он явно хотел вышибить дух, судя по количеству вмятин. В гостиной была целая полка омерзительных фарфоровых статуэток — мальчиков, собачек, колокольчиков (мамина страсть): он смел их одним взмахом руки. У меня вдруг тоскливо защемило сердце из-за мамы. Он знал, что значила для нее эта дребедень.

Я даже не заплакала. Просто принялась за уборку.

Пока я ползала на коленках, собирая с ковра обломки разбитого фарфорового мальчика, зазвонил телефон. Звонили из полиции; как выяснилось, папу арестовали. Меня по-дружески пригласили зайти в участок и забрать его, предварительно заплатив штраф.

Денег у меня не было, сил тоже.

Я решила поплакать, а потом — позвонить Дэниэлу.

Каким-то чудом он оказался дома — не знаю, что бы я стала делать, не возьми он трубку.

Я так плакала, что он просто не мог понять, что я говорю.

— Папа, папа, — рыдала я.

— Кто умер?

— Никто не умер.

— Люси, умер или нет, но я никак не могу понять — кто. Говори яснее.

— Ради всего святого, приезжай скорее. Приедешь?

— Уже выезжаю, — заверил он.

— Захвати побольше денег, — добавила я.

— Извини, Люси, — начал он, не успела я открыть дверь. — Я уже догадался. Значит, папа?

Он потянулся ко мне, чтобы обнять, но я ловко увильнула. Ко всей моей сложной гамме чувств мне сейчас не хватало только полового влечения.

— Да, — заливаясь слезами, ответила я, — но он не…

— Умер, — закончил он.