А что «но» я не знал сам, и немножко меня раздражало опять проявленное дядей и Казанцевым равнодушие — «разберемся, мы только в начале пути». А в судьбах — кто-то из двух молодых этих женщин преступник! — в судьбах мы разберемся? В ощущении несчастливости своей того, что есть реальный преступник, мы разберемся?!

Я остановил извозчика не доезжая, где-то на середине Малой Бронной, время позволяло пройтись пешком — хотелось еще подумать.

Завещание... мы рассматривали его в ближайшем трактирчике.

После перечисления имущественных ценностей там стояли фамилия и имя сегодняшней нашей знакомки, которой... слово без последних двух букв — «кото», дальше шел неровный горизонтальный разрыв, и сама эта последняя строка была мятой, как будто лист бумаги был сжат с двух концов и с нижнего конца дернули.

Которой передается в наследство всё перечисленное?

Меня резануло вдруг — глубоко внутри что-то не понравилось.

Что именно?

Вон особняк Ольги с горящими окнами, швейцар стоит у дверей. А бедная Настя мыкается где-то одна... почему мысль моя всё время клонится в ее сторону?

Ладно, утро вечера мудренее. Утром, по приказу моих старших товарищей, я должен навестить доктора и деликатно его расспросить.

Я привез большой букет роз, который болтался «головой вниз».

Прекрасный был вечер, и в конце его мы с Ольгой танцевали, не обращая внимания на других, мне нравилось ее близкое дыхания, талия, за ниже которой... а потом тонкие длинные ноги...

— Знаешь, Завьялов, что мне в тебе лучше всего? Что я в тебя не влюблена, а так...

— Я тоже «а так», мне тоже нравится эта свобода, и может быть, о такой именно Пушкин сказал: «покой и воля», дикая воля — как любой неограниченный выбор. Ольге всего восемнадцать, мы так молоды, что больше ничего и не надо. Мы знаем — это несерьезное счастье закончится, но пока оно наше, наше.

Доктор. Сначала к нему, потом к Насте, которой я послал записку, чтоб дожидалась меня.

Едем долго, извозчик везет всё время с какими-то поворотами, это раздражает меня.

Но, наконец, доезжаем.

За те дорожные неприятности мне уготована премия — у доктора нет пациента, и я сразу прохожу в кабинет.

Манера моя уже обычная — приехал от генерала Казанцева, извольте любить и жаловать.

Доктор не знает Казанцева, но на вопросы отвечает охотно и дружелюбно.

— Да, сердце было совсем никаким. Видимо, наследственно ему досталось больное, ну а военная жизнь износ дает большой дополнительный.

— И по срокам его жизни...

— Такого, примерно, и ожидал. А что именно заинтересовало тут жандармерию?

Рассказываю про проблемы с наследством, что мне не запрещено было делать.

— Он мне сам говорил про племянницу в Петербурге. А в честь чего, позвольте спросить, вдруг всё секретарше. Да, она милая женщина, однако вдруг всё.

Объясняю в деликатной манере «в честь чего».

Доктор слушает... и брови его сдвигаются:

— Простите меня, молодой человек, — доктор, волнуясь, расслабляет галстук под белым халатом. — Тут недоразуменье, должно быть — вы точно имели в виду между ними интимную связь?

— Ну, так с ее слов.

Волнение доктора продолжается и передается мне — оттого что ничего непонятно.

— Голубчик, это ерундистика, чепухистика, простите, какая-то.

— Почему?

— Да потому что активность мужчины, как и женщины, впрочем, но мужчины — особенно, зависит от нормальной сердечной деятельности. При такой, как у него, эрекция... вам понятен этот термин?

— Ну, не ребенок.

— Она почти невозможна, понимаете? И если бы даже он как-то сумел напрячься, сам акт не привел бы к экстатическому результату.