— Она почти невозможна, понимаете? И если бы даже он как-то сумел напрячься, сам акт не привел бы к экстатическому результату.

Такую категоричность мне трудно сразу поместить в какую-то схему:

— Доктор, это обязательно именно так? Я имею в виду — нет исключений?

— Про исключения медицина всегда говорит — они есть. Но у меня, простите, из постоянного наблюдения за больным, такое исключение не складывается.

— Еще один вопрос: лекарство давала она? Что за лекарство, кстати?

— Капли. Для повышения артериального давления.

— Что если их не давать, э, точнее — давать вместо них нейтральное что-то?

— У меня нет оснований для такого заключения.

— И все-таки, теоретически?

— Если простыми словами — увеличится риск остановки сердечной деятельности.

Н-да.

Опять моя мысль останавливается только на этом.

Ну и поеду к Анастасии. С дядей и Казанцевым договаривались встретиться только вечером, на Рождественке.

Еду с пустой головой, теперь почему-то радуют повороты и переулки.

Недолго, хотя, отсюда до Настиной гостиницы.

О! прогуливается, дожидаясь, у входа.

Я машу ей рукой, скоро сажаю и велю извозчику:

— В Донской монастырь.

— Далековато, барин.

— А тебе лишний полтинник ни к чему заработать?

И сразу поехали быстро.

Настя говорит, что побывала уже в полиции, написала продиктованное ей заявление:

— Вы верите, правда, что-то получится?

— Настя, мой дядя — ученик Алана Пинкертона, слышали о нем?

— Конечно, я всё время читаю англоязычную прессу.

— А Казанцев — главный человек Москвы по уголовным делам.

— И еще вы! — Она улыбается чуть шаловливо. — Вы сказали, мы едем в монастырь?

— Донской — главный некрополь московский, там пол истории нашей лежит.

Донской монастырь с его прекрасным собором Шестнадцатого века и Церковью — семнадцатого, Донской монастырь — не кладбище. Там не умершие, там люди покоятся. Это нельзя объяснить, надо быть там и чувствовать: дядю Пушкина, «Пиковую даму» — Наталью Петровну Голицыну (урожденную Чернышеву), там и прекрасная церковь-усыпальница рода Голицыных, редко, но используемая для богослужения, Зубовы — от Екатерининского фаворита, Огонь-Догановский, которому Пушкин, незадолго до свадьбы, умудрился проиграть 25 тысяч рублей. Огонь-Догановский тоже изображен в «Пиковой даме» хозяином картежного дома, где сошел с ума Герман. Там замечательный наш поэт Иван Иванович Козлов, переведший знаменитый «Вечерний звон» из Мура и написавший поэму «Чернец», слепком с которой стал Лермонтовский «Мцыри». Эпохи, там эпохи, но они не ушедшие, а теплые рядом.

Настя удивляется и радуется, что мы туда едем.

— Еще, после Калужской заставы, начнутся дачи, и вы увидите такое количество сирени, которого не видели во всю жизнь.

Опять улыбка — полного и радостного доверия.

«Такая» не может быть у преступницы.

Я почему-то вспоминаю Сашку, который пьет сейчас где-нибудь на Монмартре, ехал бы, дурак, сейчас лучше с нами.

Скоро начинается обещанная сирень.

Ровными высаженными кустами, и дикими кучками вразброс, отдельными кустами-деревьями...

— Это чудо какое-то!

— А я вам и обещал.

Неожиданно скоро подъезжаем к монастырю.

Я позаботился о медных деньгах для просящих у входа, и с этого начинаю.

Нас благодарят и крестят.

Настя принимается раздавать подряд серебро, что у нее в кошельке.

Бедные радуются, и возникает легкое чувство счастья.