«Почему Тарас так изменил отношение ко мне? — с горечью думала Лиля. — Может быть, прежде привлекала неиспорченность девчонки? Щекотало самолюбие, что она избрала именно его… Можно окончить два института и не быть интеллигентным человеком… Порвать, немедля порвать? Но это легче терпеливости. А если что-то еще изменится в нем…»

Родившегося сына Лиля назвала Володей. Тарас считал появление ребенка преждевременным и, может быть, поэтому был равнодушен к нему.

Елизавете самой понадобился развод, и она его оформила там, в Ростове.

Но, еще регистрируя брак с Тарасом, Лиля оставила свою девичью фамилию. «Это твое право», — хмуро сказал он тогда. Однако когда Лиля начала настаивать на том, чтобы и сын был Новожиловым, Тарас воспротивился.

— Я тебя очень прошу, — говорила Лиля. — Понимаешь, очень. Мне так хочется сохранить фамилию отца.

Она почти никогда ни о чем не просила Тараса. Через силу он в конце концов согласился.

В первый же месяц ребенок заболел дизентерией, истошно плакал несколько суток. Врачи приговорили младенца к смерти. Часами носила Лиля его по комнате. Совсем измотавшись, попросила однажды ночью Тараса взять, хотя бы ненадолго, сына на руки. Он закричал с негодованием:

— Хороша мать! — и укрылся с головой.

Наутро Лиля, чувствуя, что силы ее иссякают, срочно протелеграфировала Клавдии Евгеньевне, послала ей деньги на самолет, и та немедленно прилетела. Они вместе выходили ребенка.

…У Вовки мохнатые ресницы, поэтому Лиля прозвала его Шмельком. Было величайшим наслаждением кормить его грудью. «Теперь я счастлива навсегда», — думала она в такие минуты. Этот маленький, ненасытный обжора никогда по собственной воле не отказывался от груди, буквально прилипал к чей.

Лиля кормила Вовку полтора года, мальчишка рос крепеньким.

На исходе четвертого года их перевели в областной город, где Тарас стал начальником стройуправления, а Лиля, до этого пройдя ступени прорабства, инженера производственно-технического отдела, попала в Промстройтрест.

Шмелек рос славным парнишкой. Он рано стал говорить, не шепелявил, не картавил, вот только слово «для» произносил как «дра»:

Дра меня…

Года в три, недовольный тем, что мать не пустила его гулять, Шмелек бросился на пол и, тарабаня каблуками, начал орать, при этом глаза его оставались сухими и злыми… Лиля сделала вид, что с интересом углубилась в чтение книги. Мальчишка побушевал, потом ему, вероятно, стало скучно, и он начал что-то строить из кубиков.

В другой раз Шмелек испробовал «требование кривлянием».

— Скажи нормальным голосом, не канючь, — внушала Лиля, — если можно — сделаю. Ты же меня знаешь.

Да, он ее знал — у мамы слово твердое.

Вот с бабушкой, когда она бывала у них, все его номера проходили легко, но лишь до возвращения с работы мамы. Как-то Шмелек надерзил бабушке. Мать дала ему подзатыльник.

От неожиданности мальчишка закричал со слезами обиды:

— А мне не больно, нисколечки не больно!

Лиля усадила сына напротив себя.

— Я и не хочу, чтобы тебе было больно. Хочу, чтобы тебе стало стыдно.

— Уже стало, — ответил Шмелек.

Лиля не желала, чтобы мальчик выпрашивал прощение. Максим Иванович никогда не допускал неискренности, если чувствовал, что извинение было формальным.

Мама в детстве лишала Лилю ужина за отказ произнести: «Прости меня». В таких случаях, лежа голодной, Лиля чувствовала себя несчастнейшей жертвой несправедливости… Теперь, став матерью, она никогда не повторяла подобный опыт.